В приёмной у нотариуса было душно и тесно: вдоль стены жались пластиковые стулья, на подоконнике валялись чьи-то плащи, а отец разговаривал таким тоном, будто уже занял место за начальственным столом. Дмитрий устроился у окна, лениво пролистывал на телефоне объявления о подержанных автомобилях и иногда усмехался чему-то на экране. Мама держала сумку на коленях и даже не пыталась её открыть. Перед нотариусом лежала папка с завещанием Валентины Михайловны, но отец не позволил женщине к ней притронуться.
— Сперва нужно закрыть вопрос с Алиной, — заявил он. — Она оформит отказ от вклада в пользу Дмитрия, чтобы потом не было задержек. Дом быта перейдёт под управление Дмитрия, это и так всем ясно.
Потом он повернулся ко мне и неожиданно сделал голос мягче:
— Ты и без этого не пропадёшь. Ты всегда сама справлялась.
Я накрыла ладонью зелёную папку, которую принесла с собой, и спокойно посмотрела на отца. Он, наверное, решил, что я вцепилась в неё от волнения. На самом деле внутри лежала выписка, которую он не видел целых три года.
В нашей семье слово «самостоятельная» означало только одно: тебе можно не помогать. Когда Дмитрию исполнилось шестнадцать, отец пригнал ему старенький мопед и потом почти неделю ковырялся с ним во дворе. В тот же месяц я получила грамоту за победу на городской олимпиаде. До вечера она пролежала на холодильнике, а потом мама сняла её, чтобы повесить список покупок. За ужином отец говорил о сыне так, будто тот уже руководит крупным предприятием. А меня просил то хлеб передать, то квитанцию найти, то бабушке позвонить.
Однажды я принесла домой расчёты для конкурса в техникуме. Отец мельком глянул в тетрадь и сразу спросил, смогу ли я вечером посидеть с двоюродной сестрой: Дмитрию нужно было ехать смотреть машину. Именно тогда я впервые поняла одну простую вещь. Отец никогда открыто не спорил с моими планами. Он просто всякий раз ставил рядом с ними чью-то просьбу, после которой от моих собственных дел оставались жалкие обрывки.
После техникума я устроилась товароведом на оптовый склад, сняла небольшую комнату неподалёку от станции и постепенно отучилась ждать звонков от родных. Единственной, кто интересовался не моей пользой, а мной самой, была бабушка Валентина. У неё имелся старый дом быта на городской площади: на первом этаже работали мастерская по изготовлению ключей и ремонт телефонов, а наверху помещались два тесных кабинета. Отец называл это здание «мамиными развалинами», но деньги от аренды почему-то предпочитал обсуждать с Дмитрием, причём без самой бабушки.
Первый тревожный знак появился в августе, когда бабушка попросила меня заехать к ней после работы. В коридоре дома быта под протекающим потолком стояла миска, а возле двери ключника расползалось тёмное влажное пятно. Дмитрий ещё весной обещал привести кровельщиков, но крышу так никто и не тронул. Бабушка сидела в своём кабинете за столом и тщательно пересчитывала мелочь из жестяной коробки.
— Он говорит, что сейчас с деньгами тяжело, — тихо сказала она. — А я ругаться не хочу.
На стене висел календарь, и почти на каждом числе рукой Дмитрия были сделаны пометки: «забрал», «срочно», «на материалы». Рядом лежали счета за какие-то работы, о которых никто из арендаторов даже не слышал. Я сфотографировала бумаги на телефон, но в тот же вечер сделала глупость — позвонила отцу.
Он выслушал меня без единого перебивания, а потом спросил, сколько кофе я выпила за день и почему мне вечно хочется искать подвох там, где его нет.
— Дмитрий взял машину в рассрочку, чтобы развозить товар, — сказал отец. — Он пытается сам выбраться. Ты же знаешь, как ему тяжело, когда ничего не выходит. Не лезь к бабушке со своими подозрениями.
Я согласилась слишком поспешно. Потом положила телефон, села на кухне в своей съёмной комнате и долго смотрела на чайник, который никак не хотел выключаться. Мне очень хотелось поверить, что Дмитрий просто запутался.