Через пару дней отец неожиданно приехал к Валентине Михайловне сам. Вместе с ним заявился Дмитрий. Он разложил на столе распечатанные таблицы и стал объяснять: сколько будто бы собирается вложить в ремонт, когда начнёт перевозить заказы, за какой срок вернёт занятые деньги. В самом низу красовалась сумма, явно взятая с потолка. Я сверила даты и поняла, что в расчёты он уже включил будущую аренду за помещение, которым даже не имел права распоряжаться.
— Дайте мне время до ноября, — попросил Дмитрий. — Я закрою рассрочку, запущу перевозки и всё отдам.
Отец одобрительно качнул головой, будто присутствовал на серьёзных переговорах.
— Видишь? У него есть конкретный план. Не надо ему мешать.
Я промолчала. Валентина Михайловна смотрела в бумаги, а я не могла отвести глаз от её рук: пальцы неподвижно лежали на краю клеёнки. Тогда я испугалась. Убедила себя, что лучше дождаться ноября, чем стать той, из-за кого семья окончательно перессорится.
Тишины хватило всего на девять дней. Потом мне позвонила женщина из кабинета на втором этаже и попросила встретиться так, чтобы Дмитрий об этом не узнал. Она показала перевод на его личную карту: тридцать две тысячи гривен за будущий договор. Дмитрий взял деньги, пообещал освободить для неё комнату к сентябрю и написал, что «бабушка уже дала согласие». Под сообщением стояли его имя и фамилия полностью. Я перечитала переписку два раза, потому что сперва решила, будто неверно увидела дату.
В тот вечер я вернулась в дом быта и отцу звонить не стала. Сначала зашла к мастеру по ключам, потом — к женщине из ремонтной мастерской, после поднялась к арендатору второго кабинета. Все трое признались, что передавали Дмитрию деньги наличными, а взамен получали обычные листы без печати и реквизитов. Один арендатор открыл переписку: Дмитрий обещал ему свободную комнату под пункт выдачи, хотя Валентина Михайловна никаких бумаг не подписывала.
Перед ужином я положила перед бабушкой копии счетов и распечатку перевода. Она молча надела очки, пробежала глазами несколько строк и даже не попыталась оправдать сына.
— Он, наверное, думал, что успеет вернуть, — тихо сказала она. — Сначала хотел доказать отцу, что способен зарабатывать. А потом уже побоялся признаться.
Я ждала слёз, просьб замять всё и не выносить сор из избы. Но Валентина Михайловна поднялась, достала из шкафа тонкую папку с арендным договором и на чистом листе аккуратно выписала имена всех, кто платил Дмитрию.
— Завтра пойдём в ЦНАП и к нотариусу, — сказала она. — Только прежде ответь честно: выдержишь, если они перестанут с тобой разговаривать?
Во рту у меня мгновенно пересохло. Я прекрасно понимала: отец начнёт давить, мать станет уговаривать «не доводить до беды», а Дмитрий назовёт меня завистницей. И всё равно я кивнула.
Валентина Михайловна оформила дарение дома быта на меня. Через неделю в выписке из Государственного реестра вещных прав уже значилась моя фамилия. В договоре не было никаких скрытых условий: бабушка просто решила передать дело тому, кому доверяла. Я открыла в банке отдельный счёт для арендных платежей, подала все необходимые заявления и разослала уведомления арендаторам. Дмитрия никто не выгонял и работы его не лишал. Я предложила ему остаться управляющим на зарплате — при условии, что он сдаст отчёты и прекратит брать наличные мимо кассы.
Он пришёл вечером, когда бабушка уже легла отдыхать. Остановился в прихожей, даже куртку не снял.
— Ты хоть понимаешь, что без этой машины я не вытяну? — сказал он глухо. — Я людям уже перевозки пообещал. Отец уверен, что я всю жизнь у него на шее сижу. Мне нужно было хоть раз показать, что я могу сам.
— Тогда покажи, — ответила я. — Верни деньги и работай честно.
Дмитрий резко дёрнул плечом и ушёл. Спустя два дня он перестал появляться в доме быта, зато отец начал звонить всё чаще. Я не отвечала. Это была не храбрость, а обычный страх: я боялась услышать его голос и снова уступить.
Почти три года мы с Валентиной Михайловной жили в молчании с остальными. По выходным я приезжала к ней, проверяла счета и искала мастеров.