Тарас попытался вступиться за родителей, не поднимая глаз от телефона, будто экран мог защитить его от нарастающего конфликта.
Он давно выработал привычку пережидать семейные грозы в молчании — замыкался в себе и надеялся, что всё как‑нибудь рассосётся. Но на этот раз затишья не предвиделось: Оксана явно решила идти до конца.
Она решительно набрала номер Людмилы и заранее смягчила голос, придав ему ту самую трогательную нотку, которой не раз добивалась желаемого и от мужа, и от его родителей.
— Людмила Матвеевна, здравствуйте, дорогая! Спасайте меня, иначе я пропаду! — протянула она почти жалобно.
— Оксаночка, добрый день. Что у вас случилось? — свекровь откликнулась сразу, внимательно и спокойно.
— Завтра у меня очень важная встреча… с подругами, на целый день. Договорились давно. А с детьми посидеть совсем некому. Может, вы возьмёте Софию и Ивана?
— Понимаю тебя, — мягко отозвалась Людмила Матвеевна. — Но в эти выходные у нас не получится. Мы не сможем забрать детей.
В её голосе звучала вежливость, однако сквозила и твёрдость, от которой у Оксаны внутри всё сжалось. Она как раз мысленно представляла себя в новом платье за столиком ресторана — и вдруг картина рассыпалась.
— Как это «не получится»? — резко переспросила она. — Я месяц назад столик заказала! Это важная встреча!
— Мы ничего заранее не обсуждали, — невозмутимо ответила свекровь. — У нас с Назаром Юрьевичем давно оплачены номера в загородном пансионате. Завтра вечером мы уезжаем.
— Вы серьёзно? — голос Оксаны сорвался на визг. — Какой ещё пансионат? Вы же недавно ездили отдыхать! Я тут одна с детьми без передышки, имею право хоть раз выдохнуть!
— Прошу не повышать на меня голос, — холодно произнесла Людмила Матвеевна. — Дети — это ваша с Тарасом ответственность. Мы свои планы менять не будем.
Внутри Оксаны словно что‑то лопнуло. В тридцать два года она была уверена: рождение двоих внуков автоматически даёт ей право распоряжаться временем свёкров. И сейчас, не желая смириться с отказом, она пошла ва-банк.
— Ах так? — выкрикнула она, нервно меряя шагами кухню. — Значит, отдых и развлечения вам дороже семьи? Если внуки мешают, можете о них забыть! Больше их не увидите! Я запрещаю вам к нам приезжать!
Она замолчала, ожидая паники на том конце провода. Сейчас свекровь испугается, начнёт оправдываться… Но в ответ прозвучал спокойный, почти отстранённый голос:
— Оксана, навязываться туда, где нас не хотят видеть, мы не будем. Желаю вам хороших выходных.
В трубке зазвучали короткие гудки. Они оказались больнее пощёчины.
Вечером квартира напоминала поле боя. Оксана с шумом переставляла посуду, хлопала шкафами.
— Твоя мама совсем совесть потеряла! — кипела она, обращаясь к сутулому Тарасу. — Поменять внуков на пансионат! Им на нас наплевать!
Тарас, человек мягкий и не любящий конфликтов, тяжело вздохнул и уставился в кружку с давно остывшим чаем. За восемь лет брака он привык закрывать глаза на потребительское отношение жены к его родителям.
— Оксан, ну подумай… — тихо произнёс он. — Они действительно много работают. Имеют право отдохнуть. Зачем сразу запреты и ультиматумы? Проведём выходные сами…
— Сами? — она швырнула полотенце на стол. — Я в этом декрете света белого не вижу! Хотела один день почувствовать себя человеком. А твои родители — сплошной эгоизм. Всё, их ноги здесь больше не будет!
Тарас предпочёл промолчать, рассчитывая, что утром страсти поутихнут. Но он просчитался.
Следующий месяц обернулся для Оксаны настоящей проверкой на прочность. Её демонстративная угроза сыграла против неё самой: свёкры будто растворились. Ни звонков, ни попыток пожаловаться Тарасу на грубость невестки, ни просьб увидеться с внуками.
Они молча приняли установленные ею правила.
Иногда Тарас тихо общался с матерью, но разговоры были короткими и без обсуждения конфликта. Никто не пытался мириться. Никто не просил прощения.
По вечерам, когда дети наконец засыпали, Оксана листала ленту в соцсетях и с нарастающим раздражением разглядывала фотографии Людмилы и Назара Юрьевича — улыбающиеся лица на фоне весеннего леса, выставки, уютные кафе за городом. От этих снимков у неё внутри поднималась глухая, тяжёлая злость, которая только начинала набирать силу.