Это произошло на исходе зимы. Поздней ночью на трассе случилась беда, которую потом уместили в несколько казённых строк официальной бумаги. Мария ту справку так и не смогла прочитать. Ей оказалось достаточно звонка с незнакомого номера, чужого осторожного голоса, спросившего, кем она приходится Илье, и бесконечного больничного коридора — белого, холодного, будто вымывшего из неё все силы. Она сидела там, не ощущая ни ступней, ни рук, ни времени.
На похоронах Наталья Викторовна смотрела на неё так, словно Мария явилась отнять у их семьи последнее, что ещё не было разрушено.
Спустя неделю Мария всё-таки пришла к родителям Ильи. Долго стояла перед дверью, прижимая ладонь к животу, потом заставила себя нажать на звонок. Она говорила тихо, сбивчиво: что носит ребёнка их сына, что ей страшно остаться совсем одной, что она не требует денег и не собирается ничего делить, ей нужно только человеческое участие. Хотя бы слово.
Наталья Викторовна выслушала её неподвижно, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул.
— Говорить можно всё что угодно, — произнесла она наконец. — Илью этим не вернёшь. А навешивать на нас чужую ношу не надо.
Олег Петрович в это время был на кухне. Мария видела на стене его тень, слышала, как скрипнул стул, как он будто бы поднялся — и снова сел. Он так и не вышел. Не спросил. Не сказал ни слова.
Потом Мария долго стояла на остановке. Снег летел ей за воротник, таял на шее ледяными каплями, а она всё не могла сдвинуться с места. Ей казалось, что она снова поверила не в то. Подумала, будто ребёнок Ильи под сердцем делает её не одинокой. А вышло, что одиночество просто стало тяжелее.
В какой-то момент она почти решилась избавиться от беременности. Дошла до женской консультации, села на жёсткий стул возле кабинета и так стиснула в пальцах направление, что листок измялся и стал влажным от ладоней. Врач, немолодая женщина с усталым, но внимательным взглядом, посмотрела на неё поверх очков и спросила совсем не так, как спрашивают по инструкции:
— Тебя кто-то толкает к этому?
Мария хотела ответить правильно: что нет, что она совершеннолетняя, что всё взвесила и понимает последствия. Но слова не вышли. Вместо них она закрыла лицо руками.
Врач не стала причитать, уговаривать или гладить её по плечу. Просто налила воды в пластиковый стаканчик, подвинула к ней стул и сказала спокойно:
— Когда человек загнан в угол, ему кажется, будто выход только один. Не решай сегодня. Потерпи хотя бы сутки. Одни сутки, слышишь? Если завтра будешь уверена так же — придёшь.
Мария не вернулась. Той ночью она просидела на краю дивана до рассвета, медленно водя ладонью по животу. В темноту она шептала, что не оставит малыша. Будет драить полы, сносить чужие придирки, питаться пустой гречкой, считать каждую гривну — но не сделает с собственным ребёнком того, что когда-то сделали с ней.
Мужчина у вокзала начал попадаться ей почти каждое утро. Он представился Артёмом. Иногда Мария покупала ему горячий чай, иногда — пирожок. А когда денег не оставалось совсем, она просто задерживалась рядом на минуту, спрашивала, как он. Артём был немногословен, зато умел слушать так, что возле него Марии не приходилось изображать бодрость.
Бывало, он отказывался от еды.
— Сегодня себе оставьте, — говорил он негромко. — У меня есть.
— Откуда у вас взялось? — недоверчиво хмурилась Мария.
— Люди разные встречаются, — отвечал он. — Одни мимо идут, другие руку протянут.
Её раздражали такие отказы. Она злилась, что он, нуждающийся сам, ещё и бережёт её. Но где-то глубоко от этого становилось теплее. Значит, он видел: ей тоже непросто. Не пользовался её жалостью. Не вытягивал из неё последнее.
Однажды вечером, после тяжёлой смены, Мария подошла к вокзалу и заметила у входа скопление людей. Толпа стояла полукругом: кто-то ворчал, кто-то отворачивался, но никто не делал ни шага вперёд. Двое широкоплечих мужчин прижали Артёма к стене. Один сжал кулаком ворот его старой куртки, другой высыпал из потёртой сумки мелкие монеты, какие-то бумажки и жалкие вещицы.
— Неплохо тебе тут кидают, дед, — сказал тот, что был ниже. — Место общее. Значит, делиться надо.
Артём потянулся к своей трости, но её пнули ногой в сторону. У Марии внутри всё резко сжалось — не от страха, а от злости. Она протиснулась между людьми, достала телефон и громко, так, чтобы услышали все, сказала:
— Я вызываю полицию. Ещё раз его тронете — будете объяснять уже не мне.
Высокий повернул к ней голову и процедил:
— Проходи мимо. Не твоё дело.
— Моё, — ответила Мария, чувствуя, как дрожит голос, но не отступая. — Когда двое кидаются на одного человека, это уже моё дело.
Из дверей наконец вышел вокзальный охранник, за ним показался второй. Мужчины не сразу отпустили Артёма, но толпа оживилась: кто-то тоже полез за телефоном, кто-то начал снимать. Нападавшим пришлось отойти. Уходя, высокий бросил на Артёма такой тяжёлый взгляд, что у Марии неприятно похолодело между лопатками.
Она подняла трость, помогла Артёму опуститься на скамейку. На губе у него выступила кровь, пальцы заметно тряслись.
— Вам надо к врачу, — сказала она.
— Не надо, — отозвался он и почему-то посмотрел не на неё, а за её плечо, будто проверял, кто остался наблюдать. — Мария, завтра возле меня не останавливайтесь.
— То есть как это — не останавливайтесь?
— Так будет спокойнее.
— Для кого?
Артём устало провёл ладонью по лицу.
— Для вас.
Сказано это было не как просьба, а почти как приказ. Мария вспыхнула. Весь день она отмывала чужую грязь, потом полезла защищать человека, мимо которого остальные предпочитали пройти, а теперь ей велели держаться подальше, будто она лишняя.
Она сунула ему в руки пачку салфеток и резко поднялась.
— Раз вы настолько самостоятельный, тогда справляйтесь сами.
До самого общежития ей было стыдно за эти слова. Они крутились в голове, становились всё грубее и несправедливее, но назад Мария так и не повернула.
Наутро Артёма у привычной стены не оказалось. Не появился он и на следующий день. Мария расспрашивала продавщицу газет, охранника, женщину с тележкой, где всегда пахло жареными пирожками. Никто не мог сказать ничего определённого. Только один местный бездомный буркнул, что «хромой» с утра не приходил, а ночью у вокзала вертелись какие-то подозрительные люди.
Мария пыталась убедить себя, что Артём просто перебрался в другое место. Так бывает. Люди исчезают, уходят туда, где безопаснее или теплее. Но вечером, лёжа на узком диване, она снова и снова представляла его избитым где-нибудь за гаражами и злилась уже не на него, а на себя.