На третий день Мария нарочно вышла из дома пораньше. Она сделала круг вокруг вокзала, прошла за торговые ларьки, заглянула в тёмные закутки между киосками, потом дошла до остановки возле рынка. Артёма нигде не было.
Правда открылась неожиданно, грубо и совсем не в тот момент, когда она была готова её принять. После смены Мария возвращалась через служебный выход торгового центра и вдруг увидела у входа две полицейские машины. Тех самых мужчин, которые тогда цеплялись к Артёму, вели к автомобилю. Один громко ругался и дёргал плечами, второй молчал, уставившись под ноги. Чуть в стороне стоял высокий человек в форме и коротко отдавал распоряжения.
Без седой бороды. Без потёртой куртки. Без трости.
Только глаза остались прежними.
Мария застыла у стены, чувствуя, как пакет в её руке будто налился свинцом. Мужчина заметил её, сказал что-то напарнику и направился к ней.
— Мария, я должен всё объяснить.
— Артём? — произнесла она, хотя уже понимала: и это имя тоже было частью чужой роли.
Он чуть опустил голову.
— Максим. Я служу в уголовном розыске. Мы работали по группе, которая держала вокзальных попрошаек под контролем и забирала у них деньги. Мне нельзя было раскрывать себя раньше времени.
Мария смотрела на него неподвижно, даже не моргая.
— А мои булочки, значит, брать можно было?
Максим отвёл взгляд.
— Я не хотел. Несколько раз пытался отказаться.
— Но всё равно брали.
— Брал, чтобы не сломать легенду. И ещё потому, что вы обижались, когда я отказывался.
Это прозвучало настолько нелепо и одновременно так по-человечески, что Мария почти готова была рассмеяться. Но вместо смеха к глазам подступили горячие слёзы.
— Вы вообще представляете, как это выглядело со стороны? Я думала, вас после той драки где-нибудь бросили умирать.
— Представляю, — тихо сказал он. — Поэтому и хотел найти вас сразу после задержания. Не чтобы оправдываться. Просто поблагодарить. И попросить прощения.
Мария ничего не ответила. Развернулась и ушла. Он не окликнул её, не бросился следом, и это почему-то задело ещё сильнее. Вечером она долго металась на узком диване, убеждая себя, что никуда не пойдёт, если он вдруг вздумает назначить встречу.
Утром у проходной торгового центра охранник передал ей записку. На сложенном листке было написано: «Буду в сквере у речного спуска в семь. Если не придёте — пойму. Максим».
Она пришла в семь двадцать. Специально. Чтобы не выглядело так, будто весь день только и думала об этой встрече.
Максим стоял возле лавки. В одной руке держал пакет с яблоками, в другой — мягкий детский плед.
— Цветы показались мне неуместными, — сказал он, неловко пожав плечами. — А плед точно пригодится.
Мария посмотрела сначала на плед, потом на него.
— Вы всегда так странно ухаживаете?
— Давно не практиковался, — признался он. — Навык, видимо, заржавел.
Она не выдержала и улыбнулась.
Так между ними началась осторожная, почти робкая дружба. В ней было куда больше молчания, чем громких признаний. Максим рассказал, что два года назад развёлся: жена устала ждать его со смен, устала от постоянного страха, от небольших денег и вечного «меня вызвали». Мария о Илье заговорила не сразу. Сначала рассказывала о работе, потом — о детском доме, потом уже, с трудом подбирая слова, о родителях Ильи. Максим слушал внимательно и не пытался вставить дежурную правильную фразу.
После долгой паузы он сказал:
— Я могу помочь.
Мария усмехнулась без радости.
— Все так говорят.
— Я не все.
— Вот именно этого я и боюсь.
Максим вовсе не был безупречным. Он мог исчезнуть почти на сутки из-за службы и прислать только короткое сообщение: «Живой. Потом объясню». Мог сорваться резким тоном, когда валился с ног от усталости, а потом ходить из угла в угол, не зная, как подойти и попросить прощения. Однажды он привёз продукты, и Мария вспыхнула, сказав, что она не нищая и милостыни не просит. Вместо того чтобы ответить мягко, он бросил:
— Хватит уже бодаться с каждым, кто пытается протянуть тебе руку.
После этого они поссорились так сильно, что Мария три дня не брала трубку. На четвёртый Максим пришёл к общежитию, сел на лавку у подъезда и стал ждать, пока она вернётся после смены.
Когда она подошла, он поднялся.
— Я сказал грубо, — произнёс он. — Но ты тоже не из железа. И ребёнок не должен расплачиваться за твою гордость.
Мария хотела хлопнуть дверью подъезда прямо перед ним, но усталость оказалась сильнее злости. Максим молча взял её пакеты, донёс до комнаты, подкрутил разболтавшуюся ручку шкафа и ушёл, не ожидая ни благодарности, ни примирительных слов.
Именно тогда Мария впервые подумала, что рядом с ним можно не только держаться из последних сил, но иногда и позволить себе опереться.
Сын появился на свет в конце лета. Роды выдались тяжёлыми. Врачи торопливо переговаривались, медсёстры бегали по коридору, а Максим всю ночь ходил у дверей родильного отделения и спорил с медсестрой, которая отказывалась сообщать ему новости, потому что по документам он был «никем».
Тогда он впервые не сдержался:
— Я отсюда не уйду. Запишите меня кем хотите, но я не уйду.
Когда Мария пришла в себя и увидела рядом сына — крошечного, тёплого, сердитого на весь мир, — она долго не могла произнести ни слова. Только осторожно касалась пальцем его маленькой ладони и шептала:
— Егор. Егорушка. Я здесь.
Из роддома Максим забирал их на старенькой машине своего друга. Медсестра передала ему свёрток и буднично сказала:
— Держите крепче, папа.
Мария уже открыла рот, чтобы поправить её, но Максим принял ребёнка с такой осторожностью, что она промолчала. Он не пытался занять чужое место. Просто держал Егора так, будто эта маленькая жизнь уже стала для него важнее собственной.
Первые месяцы выжали из них все силы. Егор почти не спал, по вечерам заходился криком, а Мария уставала так, что в голове звенело. Максим возвращался после смены с серым от усталости лицом, мыл руки, переодевался и сразу забирал малыша, чтобы она могла хотя бы час просто полежать в тишине. Иногда они всё равно ссорились из-за сущих пустяков, цепляясь за мелочи, которые в обычной жизни никто бы даже не заметил.