В фельдшерско-акушерский пункт маленького украинского села, стоявшего в стороне от больших дорог, у верховьев полноводной реки, молодого врача никто особенно не ждал и тем более не просил. Он появился там по распределению: двадцать шесть лет, медицинский институт за плечами, ординатура и ещё год работы в городской больнице. По документам он был Дмитрий Павлович Кузнецов, но для местных пока оставался всего лишь «тем парнем в белом халате». А бабка Татьяна, которая всю жизнь спасала внуков от простуды крапивой, заговорами да молитвами, в первый же день сказала без всякого почтения:
— Студентика, значит, прислали. Нас лечить собрался.
До него здесь почти четыре десятилетия работал Андрей Васильевич. Тридцать восемь лет он держал на себе весь сельский пункт: и детей принимал, и зубы выдёргивал, и вывихи с переломами вправлял. Царствие ему небесное — умер он два года назад. С той поры село обходилось без постоянного медика. И, надо признать, как-то обходилось. Кто добирался в райцентр за сорок километров, кто пил травяные отвары, кто вызывал скорую и терпеливо ждал её по четыре часа. Люди привыкли жить именно так. А тут вдруг явился молодой, чистенький, городской, с дипломом и уверенным взглядом.
Дмитрий приехал под конец марта. С собой у него было всего два чемодана: в одном лежали вещи и книги, другой был набит медицинскими инструментами. ФАП стоял на окраине, почти у самой воды: старое деревянное строение, два небольших кабинета, процедурная, печка и запас лекарств — небогатый, но вполне приличный для такого места. Окна выходили прямо на реку. Дмитрий первым делом подошёл к стеклу и посмотрел наружу: лёд ещё держался, но уже потемнел, стал рыхлым и тяжёлым. Весна подбиралась быстро, с верховьев, настойчиво и без остановки.
За первые две недели к новому врачу не заглянул ни один пациент.
Только на третьей неделе в ФАП вошла бабка Татьяна. Правда, пришла она не лечиться, а убедиться, не пьёт ли присланный доктор.
— Не пью, — спокойно ответил Дмитрий.
— Пока не пьёшь, — вздохнула она. — Андрей Васильевич тоже сначала не прикладывался. А потом как все стал.
— Я не Андрей Васильевич.
— Вот это и плохо, — сухо бросила Татьяна и вышла.
В селе новости разлетались быстрее ветра. Уже к вечеру каждый знал: новый доктор заявил, что он не Андрей Васильевич. Вывод сделали сразу и почти единогласно — зазнался. Молод ещё, а уже нос задирает.
Дмитрий тем временем сидел в пустом ФАПе, перебирал карточки, кипятил чай, листал медицинские справочники. По вечерам он сам ходил по селу, пытаясь познакомиться с людьми. Заходил к пожилым, спрашивал, как здоровье, предлагал измерить давление. Ему отвечали сдержанными кивками, но за стол не звали. Таблетки брать отказывались.
— Мы и сами знаем, что нам пить, — говорили ему.
— Да что же это такое, — тихо ворчал Дмитрий, возвращаясь к себе. — Будто я им враг какой-то.
Врагом он, конечно, не был. Но сельская память цепкая и долгая. Андрей Васильевич считался своим: местный, привычный, ещё отец его здесь родился. А этот — чужак, городской, неизвестно откуда присланный. Кто разберёт, что у него в голове? Вдруг укол поставит не так. Вдруг лекарство перепутает. Своему человеку верят, чужого сначала проверяют. Так в селе жили испокон века, и менять этот порядок никто не собирался.
Первый настоящий перелом случился после Пасхи — не в сам праздник, а спустя два дня, когда с верховьев двинулась большая вода. Весна в тот год пришла дружно: снег сходил стремительно, и река начала подниматься на глазах.