Ирина Эдуардовна, как нынешняя собственница, вправе требовать, чтобы вы освободили квартиру без промедления. Прописка сама по себе не делает вас распорядителем чужого имущества и не сохраняет за вами право жить здесь дальше. Она снимается через миграционную службу на основании документов, которые уже вступили в законную силу.
— И куда, по-вашему, нам деваться прямо сегодня?! — сорвалась на визг Наталья, и в её голосе впервые прозвучали не театральные нотки, а настоящая беспомощность. — У нас ничего не упаковано! У Алины свадьба совсем скоро, платье свадебное в шкафу висит! Ну имейте же хоть каплю совести, дайте нам пожить месяц, пока мы найдём какой-нибудь вариант!
— Ни о каком месяце речи не будет, Наталья, — холодно оборвала её Ирина и кивнула мастеру, который уже открыл свой ящик, доставая электродрель и новые блестящие сердцевины для замков. — У тебя есть собственная однокомнатная квартира на Южной улице. Та самая, которую ты пять лет сдавала через агентство, никому об этом не говоря, а деньги спокойно складывала на личный счёт. В это время отец оплачивал ваше проживание здесь, коммунальные счета и все расходы по этой трёхкомнатной квартире. Так что освобождай свою однушку от квартирантов и заселяйся туда вместе с дочерью и её женихом Денисом.
Алина от неожиданности даже перестала плакать. Она резко обернулась к матери, побледнев от обиды.
— Мам, ты что, сдавала квартиру на Южной и мне ничего не сказала? — выдохнула она. — Ты же уверяла, что у нас вообще нет другого жилья! Говорила, что мы полностью зависим от этой квартиры в центре!
— Замолчи, ради Бога! — прошипела Наталья, в панике прикусив губу.
— На сборы личных вещей у вас ровно три часа, — отчётливо произнесла Ирина, взглянув на часы на стене. — Вон те три полосатые сумки, которые вы приготовили для папиных книг и маминого фарфора, вполне подойдут для ваших халатов, фенов, плоек и косметики. Всё, что останется в квартире после трёх часов дня, я вынесу во двор к контейнерам. Мастер уже начинает менять замки.
Наталья медленно опустилась на банкетку — ту самую, на которой ещё недавно сидела с видом полноправной хозяйки и раздавала распоряжения. Теперь её лицо будто потемнело и сразу постарело. Взгляд потух, плечи осели, а крупные кольца на пальцах выглядели уже не признаком достатка, а дешёвым блеском, совсем неуместным в этой унизительной сцене.
Алина, всхлипывая и громко хлопая дверцами шкафов, метнулась в спальню. Она судорожно сгребала с полок кофточки, платья, коробки с обувью, косметички и какие-то пакеты, то и дело роняя вещи на пол. В прихожей мастер спокойно занялся дверью: шуруповёрт загудел, старая бронзовая накладка поддалась, и тяжёлая дубовая створка словно впервые за долгие годы начала освобождаться от чужой власти.
Ирина вышла на лестничную площадку и распахнула широкое окно в подъезде. В лицо сразу ударил свежий апрельский воздух — сыроватый, чистый, пахнущий мокрым асфальтом и последними остатками талого снега. Во дворе шумели воробьи, облепившие ветви старого тополя, а соседская собака неслась по дорожке и звонко лаяла, будто радовалась одному только весеннему солнцу.
Ровно в пятнадцать ноль-ноль у подъезда затормозил грузовой фургон с логотипом круглосуточной службы перевозок.
Наталья и Алина спускали вещи молча. Они не поднимали глаз на соседей, которые стояли у входа и делали вид, что просто вышли подышать воздухом. Полосатые баулы, коробки из-под туфель, чехлы с платьями, пакеты с посудой и постельным бельём один за другим исчезали в кузове.
Денис, которого срочно вызвали помогать, мрачно сопел под тяжестью сумок. Он то и дело бросал злые взгляды на будущую тёщу. Похоже, перспектива вместо просторной квартиры в центре переехать в тесную однокомнатную на окраине никак не совпадала с его представлениями о семейной жизни после свадьбы.
Когда последняя коробка была запихнута в фургон, Наталья поднялась на несколько ступенек крыльца и остановилась. Она посмотрела на Ирину, стоявшую в дверях, с таким выражением, будто хотела оставить после себя хотя бы ядовитое слово.
— Запомни, деточка, — прошипела мачеха, плотнее кутаясь в пальто с искусственным мехом. — Не будет тебе счастья в этих стенах. Одна тут завоешь, как волчица. Ещё пожалеешь, что родных людей на улицу выгнала.
— На чужой каравай рот не разевай, Наталья, — спокойно ответила Ирина её же собственной фразой, сжимая в ладони новый латунный ключ. — А твой каравай остался на Южной улице. Вот его и доедайте.
Дверь закрылась мягко, но уверенно. Новый замок щёлкнул глухо и надёжно, отсекая от квартиры уличный шум, чужие голоса и всё то, что слишком долго считало себя здесь главным.
Когда весенние ручьи окончательно смыли серую наледь во дворе, а на старых липах под окнами набухли и лопнули первые клейкие почки, квартира словно выдохнула. Из неё постепенно ушёл тяжёлый след постороннего присутствия. Ирина отмыла паркет от липких пятен, вернула на стены любимые отцовские акварели, разобрала коробки и расставила по полкам книги в тиснёных кожаных переплётах.
Накануне вечером телефон коротко звякнул уведомлением. Наталья написала с незнакомого номера. Жалобно сообщала, что в однокомнатной квартире на окраине течёт старая ванна, Денис поссорился с ними в пух и прах и ушёл, до пенсии ещё далеко, а потому не могла бы Ирина перевести ей хотя бы сорок тысяч гривен — якобы за старый отцовский верстак, который остался на балконе.
Ирина прочитала сообщение до конца, ничего не ответила и просто перевела телефон в беззвучный режим. Потом положила его экраном вниз на подоконник и пошла на кухню ставить чайник с чабрецом.