Станислав вышел из ворот исправительной колонии ровно в семь утра.
Десять лет остались за спиной. Три тысячи шестьсот пятьдесят суток — если считать вместе с нарами, серыми стенами и жидкой баландой, то все до одного. За решётку он попал двадцатипятилетним, почти мальчишкой, а вышел уже тридцатипятилетним мужчиной. На висках проступила седина, нос был перебит, а возле губ залегли резкие складки — не от улыбок, а от прожитого.
Утро выдалось хмурым и промозглым. С неба сыпался мелкий дождь. Станислав немного постоял у ворот, будто не веря, что может идти куда угодно, потом глубоко втянул воздух свободы. Пахло сырой землёй, мокрым асфальтом и выхлопами. Встречать его никто не приехал.
Мать умерла, пока он отбывал срок. Письмо принесли на третьем году. «Сынок, у меня сердце…» — дальше он читать не смог. Сжал листок в кулаке, смял и завыл, уткнувшись лицом в ладони. Отец ушёл ещё раньше: напился и замёрз где-то на дороге. Брат подался на заработки, долго не писал, а потом и вовсе исчез из жизни. Так что ждать Станислава у ворот было некому.
На остановке он взял билет до районного центра. Там пересел в старенькую маршрутку, которая довезла его до развилки. Дальше пришлось идти пешком. Девять километров по разбитой просёлочной дороге. Он помнил этот путь до мелочей. Когда-то, десять лет назад, носился здесь на мотоцикле — молодой, горячий, беспечный, с ветром в ушах и пустой уверенностью, что вся жизнь впереди. Теперь же брёл в казённых ботинках, с худым рюкзаком за плечами, и каждый шаг тяжело отдавался в спине.
Он направлялся не домой. Дома у него больше не было. Станислав шёл к матери человека, которого лишил жизни.
Всё произошло на свадьбе.
Женился его двоюродный брат, и гуляло всё село — шумно, широко, три дня подряд. В те годы Станислав работал водителем на хлебозаводе. Деньги у него водились, нрав был лёгкий, но вспыльчивый, драться он не боялся. На второй день застолья он сцепился с парнем из соседнего села. Тот, пьяный и злой, бросил какую-то грязную фразу о его девушке. Станислав вспыхнул мгновенно. И ударил.
Всего один раз. Кулаком — в голову.
Парня звали Илья. Ему было двадцать три, он был немного младше Станислава. Упал он страшно неудачно — затылком ударился о бетонный край крыльца. Через двое суток умер в больнице, так и не придя в сознание.
Станислав получил десять лет. Признался сразу, раньше судим не был — могли дать и двенадцать. Но от этого наказание не становилось легче, а вина не делалась меньше.
На суде он впервые увидел мать Ильи. Маленькая, высохшая женщина в тёмном платке сидела в первом ряду и не отводила от него глаз. В её взгляде не было ненависти — и это оказалось страшнее. Там жило непонимание. Будто она без слов спрашивала: «За что? Ты ведь даже не знал его. Зачем?»
Станислав не выдержал этого взгляда. Опустил голову и больше уже не поднял её до конца заседания.
В колонии он часто вспоминал именно её. Не самого Илью — тот почти стёрся из памяти: пьяная ссора, мгновенный удар, расплывчатое лицо. А вот мать забыть не получалось. Как она теперь живёт? Одна ли осталась? Есть ли кому принести воды, починить забор, помочь по хозяйству? Были ли у неё ещё дети?
Он несколько раз писал ей. Три письма, может, четыре. Просил простить, хотя сам понимал, что таким словам цены нет. Ответа не получил ни разу.
И вот теперь, оказавшись на свободе, Станислав шёл к ней. Зачем — он и сам толком не мог объяснить. Может, хотел, чтобы она плюнула ему в лицо. Может, собирался упасть перед ней на колени. А может, ему нужно было просто увидеть своими глазами, как живёт человек, у которого он отнял сына.
Село встретило его глухой тишиной.
Покосившиеся плетни, заросшие бурьяном палисадники, редкий дымок над крышами. Многие хаты стояли с заколоченными окнами, и по их пустым дворам было видно: хозяева давно покинули эти места.