Станислав медленно шёл по пустой улице, чувствуя на себе чужой взгляд. У колодца стояла сгорбленная старуха с ведром; она долго смотрела ему вслед, будто пыталась вспомнить, где видела этого человека раньше. Он не повернул головы. Не хватило сил.
Дом матери Ильи отыскался почти у самого края села. Невысокая хата, потемневшая от дождей и времени, смотрела на улицу тремя маленькими окнами. Крыльцо просело набок, доски на ступенях рассохлись. И всё же в этом бедном дворе чувствовался порядок: земля была выметена, на верёвке сушились простыни, возле забора тянулись к солнцу георгины — жёлтые с красным, живые, яркие, словно маленькие костры.
У калитки Станислав остановился. Сердце билось так тяжело, что отдавалось в висках. Десять лет он представлял себе эту минуту. Десять лет ждал её и одновременно боялся больше всего на свете.
Наконец он толкнул калитку, прошёл к крыльцу, поднялся по скрипучим ступеням и постучал.
Внутри послышалось осторожное шарканье. Кто-то медленно подошёл к двери. Звякнул засов.
Дверь приоткрылась.
На пороге стояла она — та женщина, чей взгляд когда-то преследовал его даже во сне. Только теперь перед ним была совсем старая Наталья Сергеевна: седая, сутулая, в простеньком ситцевом платье и тёплой вязаной безрукавке. Морщинистое лицо казалось тонким и почти прозрачным, но глаза, поблёкшие от лет и слёз, оставались ясными.
Она посмотрела на него всего один миг. И Станислав сразу понял: узнала.
Молчание между ними растянулось так, будто остановилось время.
— Здравствуйте, Наталья Сергеевна, — выговорил он хрипло.
— Здравствуй, Стас, — тихо ответила она. — Заходи.
И отступила в сторону.
Внутри было скромно, почти бедно, но чисто. Побелённая печь, вымытый пол, герань в горшках на подоконнике. На стене висела потемневшая фотография в простой рамке. Илья. Молодой, смеющийся, в летней рубашке с короткими рукавами. За спиной — вода, берег, светлый день.
Станислав подошёл к снимку и застыл. Смотрел долго, не мигая. Потом вдруг опустился прямо на колени, на крашеные доски пола.
— Простите меня, — сказал он глухо. — Наталья Сергеевна… Я понимаю, что такого не прощают. Но я всё равно пришёл. Не мог не прийти.
Она не бросилась к нему, не закричала, не отвернулась. Молча прошла к столу, села и сложила ладони на клеёнке.
— Поднимись, — произнесла она устало. — Не мне ты должен на коленях стоять. Илье. Только его уже нет.
Станислав не шелохнулся.
— Я сам не знаю, зачем явился, — прошептал он. — Думал, вы проклянёте меня. Выгоните. Ударите… Я не знал. Но все эти годы я думал только об этом. О вас. О нём. О том, что сделал.
— Знаю, — сказала Наталья Сергеевна.
Он поднял на неё глаза.
— Откуда?
— Ты писал мне. Письма.
— Значит, они дошли?
— Дошли. Все три. Я их прочла.
— Почему же вы не ответили?
Старуха опустила взгляд на свои руки.
— А что я могла написать тебе тогда? Что простила? Нет. Не могла. Боль была такая, что дышать не давала. Она жила во мне, грызла изнутри каждую ночь. Я сидела здесь, за этим самым столом, и всё спрашивала: за что? Почему мой Илья в земле, а человек, который его погубил, ходит, ест, спит, видит небо? Я ненавидела тебя, Стас. Очень долго. Года три, наверное. А потом…
Она осеклась.
— Потом? — едва слышно спросил он.
— Потом я выдохлась. Ненависть много сил забирает, а у меня их и так почти не осталось. Сердце больное. С каждым годом хуже. Я думала: скоро и мне уходить. А перед смертью надо отпустить. Не ради тебя — ради себя. Чтобы не тащить этот камень с собой.
Станислав слушал её, боясь даже вдохнуть.
— Скажи мне только одно, — продолжила она. — Все эти десять лет ты мучился?
— Да, — ответил он. — Каждый день.
— По-настоящему?
— По-настоящему.
— Тогда слушай.
Наталья Сергеевна поднялась из-за стола, подошла к нему — маленькая, иссохшая, почти невесомая — и положила сухую тёплую ладонь ему на голову, как кладут ребёнку. Потом она наконец заговорила.