— Мам, папа написал. Говорит, хочет в субботу познакомить меня с тётей Оксаной.
Егор остановился на пороге кухни, сжимая телефон обеими ладонями. Дисплей был открыт на переписке, и я успела прочитать сообщение: «Сынок, заказал столик в “Веранде”. Возьмёшь всё, что захочешь!»
Я поставила чайник на конфорку и застыла. Три года. Ровно три года от этого человека не поступило ни одной гривны. Зато теперь — «Веранда». Место, где один салат стоит восемьсот, а за стейк просят три с половиной тысячи.
— Ты хочешь с ним встретиться? — тихо спросила я.
— Не знаю. Наверное, да.
Он избегал моего взгляда. Ему всего двенадцать, но он уже умел прятать глаза, когда разговор касался отца. Я только кивнула и сказала, что хорошо. Потом выключила чайник, хотя вода так и не успела закипеть.
Через несколько минут я стояла в коридоре и снова считала. Далеко не впервые. По решению суда Алексей должен был перечислять на сына тридцать одну тысячу триста гривен каждый месяц. Последний платёж пришёл в марте две тысячи двадцать третьего. После этого — тридцать шесть месяцев пустоты. Тридцать шесть раз по тридцать одну тысячу триста. Я не сильна в математике, но калькулятор в телефоне справляется без эмоций.
Миллион сто двадцать семь тысяч гривен.
И вот человек, который столько задолжал собственному ребёнку, спокойно бронирует столик в «Веранде».
С Алексеем мы расстались восемь лет назад. Егору тогда было четыре. Первые пять лет он алименты платил. Иногда не в срок, бывало, задерживал на неделю, но деньги всё же приходили. Я не устраивала сцен. Работала в ателье, брала индивидуальные заказы, а по вечерам подрабатывала подгонкой и переделкой одежды. Как-то вытягивала.
Потом у него, видимо, появилась какая-то женщина. Или он просто решил, что с него достаточно. Сначала пошли небольшие задержки. Неделя. Потом две. Затем месяц. Я звонила, писала, напоминала. Он отвечал бодро и легко, будто речь шла не о деньгах на ребёнка, а о зонте, забытом в кафе.
Март две тысячи двадцать третьего стал последним месяцем, когда от него что-то пришло. В апреле я написала снова. Он ответил: «Марина, сейчас непростой период. На следующей неделе переведу». Не перевёл. В мае я напомнила ещё раз. «Да-да, помню. Завтра». Но не завтра. И не послезавтра. И даже не через месяц.
Позже я специально пересчитала. Четырнадцать раз Алексей писал мне: «Завтра скину». Четырнадцать скриншотов лежат у меня в отдельной папке — каждый с датой и временем. После каждого из них не было ни одного платежа.
В сентябре двадцать третьего я обратилась к приставам. Женщина лет тридцати пяти, измученная, с тёмными кругами под глазами, просмотрела мои документы и устало произнесла:
— Вы сегодня уже четвёртая с такой историей.
Производство открыли. Алексей получил уведомление и сразу мне позвонил. Но вовсе не для того, чтобы закрыть долг. Ему нужно было возмутиться.
— Ты серьёзно натравила на меня приставов? На отца своего ребёнка?
— Алексей, ты уже три… пять месяцев ничего не платишь.
— Я же говорил, у меня временные трудности!
Временные трудности. Именно так он это называл. Хотя в августе Егор после разговора с ним спросил меня: «Мам, а у папы новые часы? Он сказал, швейцарские. За двести тысяч».
На часы за двести тысяч деньги нашлись. А тридцать одна тысяча на сына — это, значит, временные сложности.
Тогда я ничего ему не сказала. Просто включила запись разговора и сохранила её туда же, где лежали все скриншоты.
К марту двадцать шестого долг вырос уже до трёх лет. Миллион сто двадцать семь тысяч восемьсот. Пристав арестовала счёт, но на нём оказалось пусто. Ему запретили выезд за границу, только Алексей, похоже, никуда официально и не собирался. На работу отправили запрос — по документам он нигде не числился. Самозанятый. Доходов нет. Так было написано на бумаге.
А в реальности — машина, дорогие часы и загар из Турции каждую зиму. Егор видел всё это на фотографиях, которые отец раз в месяц присылал ему в телефон: «Сынок, посмотри, какая красота!» Красота. Купленная на деньги, которые давно должны были идти ребёнку.
Я работала шесть дней в неделю. Днём — ателье, не меньше пяти заказов. Вечерами — мелкий ремонт и подгонка на дому. По субботам брала шторы. Семь тысяч за комплект, а если везло — два комплекта за день. Воскресенье уходило на глажку, закупки и подготовку к новой неделе.
Егор ходил на плавание — четыре тысячи в месяц. Репетитор по математике обходился ещё в три. Плюс школа, еда, одежда для мальчишки, который за полгода вырастал на целый размер. Кроссовки приходилось менять каждые четыре месяца. Куртку — каждый сезон. Я считала каждую тысячу и заранее знала, куда уйдёт следующая.
Я не жаловалась. Не писала постов в соцсетях. Не звонила его матери. Просто работала и молча складывала доказательства в папку.
В октябре у Егора разошлась зимняя куртка. Прямо по шву, да так, что нормально зашить уже не получалось. Новая стоила девять тысяч. Я перенесла покупку своих зимних сапог на следующий год и купила куртку сыну. Сама до марта проходила в старых, с треснувшей подошвой, каждую неделю подклеивая их «Моментом».
Тогда я всё же написала Алексею: «Егору нужна зимняя куртка. Переведи хотя бы половину». Ответ пришёл только через два дня.