«Марина, я всё держу в голове. На этой неделе разберусь».
Разумеется, не разобрался. Это сообщение стало одиннадцатым скриншотом в моей папке.
А потом Егор вернулся после уроков, поставил рюкзак у двери и сказал:
— Мам, папа женился.
Произнёс ровно, почти без выражения, будто сообщил, что завтра обещали дождь. Двенадцать лет — и уже умеет прятать боль так глубоко, что взрослому страшно.
— С чего ты взял? — спросила я, хотя по его лицу уже поняла: это правда.
— Он фотографию отправил. Смотри.
На экране был Алексей. Светлый костюм, загар, довольная улыбка. Рядом — девушка в белом платье. На его запястье блестели те самые часы. Позади — ресторан, колонны, цветочные композиции.
Свадьба. Банкет. Нарядный костюм. Обручальные кольца.
И при этом — ни копейки собственному сыну.
Я взяла у Егора телефон. Не потому, что сердилась на него. Просто мне понадобилось несколько секунд, чтобы пальцы перестали сжиматься так, будто я могу раздавить экран.
— Хорошо, — выдохнула я. — Поздравим папу?
Егор пожал плечами.
— Он не просил.
Алексей не позвал сына на свадьбу. Даже не сказал заранее. Егор увидел всё постфактум — как случайный знакомый, которому скинули красивую картинку. Как сосед. Как кто угодно, только не как родной ребёнок.
В тот же вечер я сняла с полки папку. Обычную бумажную, синюю, на резинке. Внутри лежало всё, что я собирала эти годы: судебное решение по алиментам, справка от пристава с суммой задолженности, четырнадцать распечатанных фрагментов переписки, расчёт по месяцам — с датами, цифрами, пояснениями.
И ещё один лист, составленный мной вручную. Таблица расходов на Егора за три года. Репетиторы, спортивная секция, одежда, питание, лекарства, школьные поездки. Общая сумма — восемьсот девяносто три тысячи. И это не все траты, а только те, что выходили за рамки обычной жизни. Только то, что можно было подтвердить чеками и квитанциями.
Я закрыла папку, снова перетянула её резинкой и убрала обратно.
Тогда я ещё не понимала, для какого дня она мне пригодится.
Спустя неделю Егор показал мне новую переписку с отцом. Алексей писал: «Сынок, хочу познакомить тебя с Оксаной. Она очень хорошая. В субботу в два часа, ресторан “Веранда”. Закажешь всё, что захочешь. Я угощаю!»
«Я угощаю».
Так и хотелось спросить: чем именно? Теми деньгами, которые он три года не отдаёт собственному ребёнку?
Егор стоял напротив меня и молча ждал, что я скажу.
— Иди, — ответила я наконец. — Он твой отец.
— А ты?
— Что я?
Он смутился, опустил глаза.
— Ну… ты будешь где-нибудь поблизости?
Спросил почти шёпотом, будто ему было неловко за свою просьбу. И в этот момент я поняла: он боится. Не Алексея. Не его новую жену. Он боится оказаться за одним столом и делать вид, что всё в порядке. Что отец замечательный. Что отец заботится. Что отец помнит хотя бы про его день рождения.
Три дня рождения подряд. Без звонка. Без подарка. Даже без короткого сообщения. В десять, в одиннадцать, в двенадцать. Три домашних торта, которые я пекла сама, потому что заказной стоил четыре тысячи, а на эти деньги можно было купить Егору кроссовки.
— Ладно, — сказала я. — Я буду рядом.
В среду я снова зашла к приставу. Попросила выдать свежую справку, с актуальной суммой долга. За столом сидела всё та же женщина, только тени под глазами у неё стали ещё темнее. Она молча распечатала документ и протянула мне.
Миллион сто двадцать семь тысяч восемьсот рублей.
Не погашено ни копейки.
Я положила справку в синюю папку. Ещё раз пересмотрела скриншоты. Проверила таблицу расходов. Всё было на месте.
Потом достала из шкафа свой единственный пиджак — серый. Я сшила его сама два года назад для собеседования, на которое в итоге так и не попала.
В пятницу вечером я набрала номер «Веранды» и забронировала столик на одного. На субботу, к четырнадцати часам. Попросила, если получится, посадить меня у окна, недалеко от входной зоны.
Администратор приятным голосом ответила:
— Конечно, есть столик номер семь. Прямо возле панорамного окна.
Я отключила звонок и посмотрела на папку.
Синяя. С тугой резинкой. И внутри — три года чужого молчания.
Всю пятницу я спорила сама с собой. Одна часть меня шептала: не делай этого. Это некрасиво. Это унизительно. Ты станешь такой же, как он. Ребёнок будет сидеть рядом и видеть, как его мать вытаскивает семейную грязь посреди ресторана.
Но другая часть отвечала жёстче: а что дальше? Снова молчать? Ждать ещё три года? Ещё сорок два раза читать «завтра переведу» и делать вид, что веришь?
Я достала пиджак, тщательно его отгладила и повесила на дверь.
В субботу утром проснулась в шесть — по привычке, как в обычный рабочий день. Выпила кофе стоя у окна. И вдруг заметила, что руки не трясутся. Совсем. Это даже удивило меня.
В «Веранду» я пришла за пятнадцать минут до назначенного времени. Заказала чай за двести сорок рублей. Папку положила рядом с чашкой, но открывать не стала. Просто сидела и ждала.
Алексей вошёл в четырнадцать ноль пять. Я сразу узнала его по походке — уверенной, лениво-вальяжной, с таким видом, будто весь мир заранее ему обязан. Рядом с ним шла женщина: высокая, в лёгком платье, с длинными ухоженными ногтями и волосами до лопаток. Оксана. Следом за ними — Егор.
Мой сын держался на два шага позади и сжимал телефон в руке, словно это был щит.
Их проводили к столику номер пять. Всего через два столика от меня. Я сидела вполоборота, но видела всё. Алексей отодвинул стул для Оксаны, широко улыбнулся официанту, раскрыл меню и заговорил громко, самодовольно, так, будто обращался не к сыну, а ко всему залу.