И теперь от меня ждали, что я на две недели превращусь в круглосуточную обслугу для племянников, пока Оксана будет лежать на пляже и выкладывать фотографии с моря.
— Вы серьезно? — я перевела взгляд на Дмитрия.
— Алин, ну чего ты сразу? — он вдруг заметно оживился, будто увидел в этом варианте спасительный компромисс. — Две недели быстро пролетят. Зато все помиримся, закроем тему. Ну трое детей, и что? Они же друг друга знают, играют вместе. Я тоже буду участвовать… когда с работы приду.
— Участвовать? — я коротко рассмеялась, и даже мне самой этот смех показался чужим. — Ты? Человек, который понятия не имеет, где у нашего ребенка лежат чистые вещи? Ты вчера даже осколки от вазы нормально убрать не смог, а теперь собираешься помогать с тремя детьми?
Елена Петровна резко ударила ладонью по столешнице.
— Довольно! Алина, ты уже переходишь все границы. Ты живешь в квартире моего сына, питаешься на его деньги, а теперь еще условия диктуешь. Тебе предложили нормальный способ загладить свою вину. Или ты берешь детей и доказываешь, что не чужая в этой семье, или…
Она многозначительно замолчала, явно передавая слово Оксане. Та тут же довольно прищурилась и продолжила:
— Или мы с мамой объясним Дмитрию, что такая жена ему просто не подходит. Кстати, Димочка, ты Марию помнишь? Твою бывшую. Она недавно о тебе спрашивала. Такая приятная девушка была, отзывчивая, никогда не отказывала, если семье нужна помощь…
Это было уже не просто давление. Это был прямой удар, расчетливый и грязный. Шантаж, произнесенный вслух, да еще и при молчаливом согласии матери. Я посмотрела на Дмитрия. Он ничего не сказал. Сидел, уставившись в пол, и будто боялся даже вдохнуть громче обычного.
И именно тогда все окончательно встало на свои места. Мужа рядом со мной не было. Передо мной сидел взрослый мальчик, который так и не научился отпускать мамину юбку и панически боится недовольства сестры.
Я поднялась из-за стола. Без истерики. Без дрожи в голосе. Внутри будто выгорело все сразу: обида, надежда, любовь, страх.
— Значит, слушайте сюда, дорогая «семья», — произнесла я ровно. — Детей Оксаны в моей квартире не будет. Ни две недели, ни два дня, ни два часа. Путевку можешь вернуть, продать или подарить клининговой компании — после твоего жилья им действительно не помешает отдых. Дмитрий, свой выбор ты сделал в тот момент, когда промолчал после слов про Марию.
Потом я повернулась к свекрови.
— А насчет «квартиры вашего сына», Елена Петровна, давайте тоже освежим память. Первый взнос был сделан после продажи моей студии, купленной еще до брака. Ипотеку мы выплачиваем из общего бюджета, куда входят и мои декретные, и мои подработки. Поэтому если кому-то и придется собирать вещи, то точно не мне.
Оксана вскочила так резко, что стул скрипнул по полу.
— Да кто ты вообще такая, чтобы с нами так разговаривать? Никто! Обычная декретница!
— Я мать твоего племянника, — холодно ответила я. — Того самого ребенка, о здоровье которого ты сегодня даже не удосужилась спросить после болезни. Дмитрий, я сейчас еду домой. Соберу твои вещи и выставлю у двери. У тебя будет два часа, чтобы определиться: ты возвращаешься к маме и сестре, которая привыкла ездить на чужой шее, или наконец становишься мужчиной. Хотя, если честно, глядя на тебя сейчас, я уже догадываюсь, чем все закончится.
Когда я уходила, за спиной еще долго раздавались проклятия Елены Петровны и визг Оксаны, уверенной, что я «сама приползу на коленях просить прощения».
Дома я не позволила себе раскиснуть. Действовала быстро, почти механически. За двадцать минут сумки Дмитрия были набиты его одеждой, обувью, зарядками, документами и прочими вещами, которые попадались под руку.
Было ли мне больно? Конечно. Но это была странная боль — не та, что ломает, а та, что освобождает. Я вдруг ясно поняла: лучше остаться одной в чистой и тихой квартире, чем жить в «семье», где твоя ценность измеряется тем, насколько быстро ты моешь полы, варишь супы на толпу и молча терпишь унижения.
Дмитрий появился только через три часа. И не один. Рядом с ним стояла Елена Петровна. Видимо, она решила лично прийти за «своим» сыном и заодно устроить мне показательный финал.
— Открывай немедленно! — кричала она через дверь. — Мы сейчас полицию вызовем! Ты не имеешь права выгонять собственника из его же квартиры!
Я открыла. Но не для того, чтобы впустить их внутрь. Я просто выкатила в коридор чемоданы.
— Полицию? Отличная мысль. Заодно поговорим о разделе имущества и о том, с кем будет жить ребенок. Дмитрий, иди к маме. Она тебе и тарталетки купит, и носки постирает. А я хочу пожить спокойно. В чистоте. Без твоей сестры, которая уверена, что я бесплатная прислуга.
Прошел месяц. И это оказался самый тихий, ровный и спокойный месяц за последние годы.
Оксана, как потом выяснилось, в Турцию так и не улетела. Бесплатную няню она не нашла, а оплачивать лагерь или нормальную помощницу ей, по ее словам, «не позволила гордость». Хотя все прекрасно понимали: не гордость, а жадность. Елена Петровна заблокировала меня во всех мессенджерах и социальных сетях. Честно говоря, лучшего подарка она мне сделать не могла.
А Дмитрий теперь живет у мамы. Время от времени он пишет сообщения: «Алина, я все понял», «Давай попробуем заново», «Я поговорю с Оксаной, она больше не будет так себя вести…»
Я не отвечаю. Потому что говорить нужно было не сейчас. Говорить следовало тогда, за столом, когда его жену оскорбляли, унижали и пытались обменять ее достоинство на чужой отпуск.
Вчера я случайно встретила Оксану в торговом центре. Она шла с огромными пакетами, нагруженная покупками, а за ней уныло плелись Кирилл и Полина. Оксана заметила меня, вскинула подбородок и уже открыла рот, явно собираясь сказать что-нибудь ядовитое.
Но я просто прошла мимо. Спокойно. С улыбкой.
На мне было то самое «ее» платье, которое я когда-то выкупила у нее по полной цене — просто чтобы закрыть эту неприятную историю раз и навсегда. И сидело оно на мне идеально.
Я больше не бесплатная няня. Не кухарка. Не удобная женщина, которую можно поставить к плите и заставить молчать.
Я просто Алина. Женщина, которая наконец научилась произносить слово «нет».
И знаете, это оказалось самым вкусным блюдом из всех, что мне когда-либо доводилось готовить.