И уж совсем не для того, чтобы в нём стоять у плиты и варить капусту.
На кармане уже расплывалось маслянистое пятно.
— О, наконец-то пожаловали! — весело объявила свекровь. — Я тут решила немного привести ваш дом в человеческий вид. А то у вас всё как на витрине: смотреть можно, жить нельзя.
Я перевела взгляд на халат. Потом — на пятно. Затем — на Дмитрия.
Дмитрий смотрел на мать с таким выражением, словно в голове уже составлял официальное уведомление о её немедленном выселении.
— Мам, — произнёс он сдержанно, — почему на тебе халат Марины?
— Ну вот, началось! — Галина Сергеевна театрально всплеснула руками. — Родная мать уже и халат надеть не имеет права? Я его не украла, между прочим. Просто взяла. Вам что, жалко?
Это вечное «вам что, жалко?» в их семье работало как универсальный ключ. Им вскрывали чужие холодильники, шкафы, планы на выходные и последние остатки самообладания.
Я ничего не сказала и прошла в спальню. Иногда разумнее сначала оценить размеры катастрофы, а уже потом подбирать слова. Тем более после дороги мой словарный запас был опасно ограничен: почти все фразы начинались с «да вы» и заканчивались чем-то, что в приличном обществе не произносят.
Я распахнула шкаф.
И тут стало ясно: капуста была всего лишь вступлением.
Одежда висела иначе. Коробочки с украшениями стояли открытыми. Шарфы были свалены бесформенной кучей. А на полке, где обычно лежали сумки, зияло пустое место.
Моей вишнёвой кожаной сумки не было.
Той самой. Купленной на первую по-настоящему большую премию. Для меня это была не просто сумка, а маленький личный символ: доказательство, что однажды я перестала соглашаться на гроши и начала брать за свой труд столько, сколько он действительно стоил.
— Галина Сергеевна, — позвала я ровным голосом. — Где моя вишнёвая сумка?
Свекровь возникла в дверях с лицом человека, который ещё ничего не признал, но уже заранее оскорблён.
— Какая ещё сумка?
— Кожаная. Вишнёвая. Она стояла здесь.
— Ой, Марина, ну ты тоже скажешь. У тебя этих сумок — как в отделе магазина. Может, сама куда-нибудь убрала и забыла.
— Я не убираю свои вещи в неизвестность.
— Вот опять этот тон, — губы Галины Сергеевны сжались в тонкую линию. — Я к вам, можно сказать, с заботой, а ты сразу устраиваешь допрос.
Я не стала отвечать. Просто продолжила осматривать шкаф.
И почти сразу заметила то, что Галина Сергеевна, похоже, упустила.
На нижней полке, между коробкой с ремнями и тканевым чехлом от сумки, валялась чужая серьга. Большая, дешёвая, с мутноватым зелёным камнем под изумруд. Такие украшения я не носила даже в студенческие годы, когда единственной дорогой вещью у меня был разве что взгляд на собственное будущее.
Зато я отлично понимала, кому подобные побрякушки могли принадлежать.
Оксане. Сестре Дмитрия.
Она всегда питала слабость ко всему броскому.