— Да с какой стати мне должно быть стыдно?! — вскинулся Андрей. — Я работаю, между прочим! Каждый день прихожу домой, не по кабакам шляюсь!
— Ты приносишь в семью двадцать четыре тысячи гривен, — спокойно сказала Наталья, будто ставила точки в заранее подготовленном отчете. Валентина Павловна возмущенно дернула бровями, но пока сдержалась. — Из них восемь тысяч сразу уходят на твою часть ипотеки и коммунальные платежи. Еще четыре — на содержание твоей машины, на которой ты возишь Дарью по салонам и маму на дачу. И вот на оставшиеся двенадцать тысяч ты хочешь, чтобы на столе каждый день была говядина, чтобы мама ела деликатесы, чтобы Дарье собирались пакеты с продуктами и чтобы тебе еще хватало на новый спиннинг. Не складывается у тебя арифметика, дорогой.
— Ты теперь каждую копейку считаешь?! — выкрикнула Дарья из угла кухни. — Какая же мерзость! Родной матери мужа куском хлеба попрекаешь? Тебе самой не противно? Семья для того и существует, чтобы делиться последним!
Наталья медленно перевела на нее взгляд.
— Прекрасно, Дарья. Тогда начнем делиться. Что именно ты положила в этот холодильник за последние двенадцать месяцев? Одно яблоко? Пачку чая? Хоть что-нибудь?
— Я учусь! — сорвалась та на визг.
— Ты «учишься» на контракте, который оплачивает твой отец из алиментов. Тебе двадцать семь, ты меняешь телефоны чаще, чем люди зимнюю обувь, и каждые выходные выкладываешь фото из кальянных. Зато когда речь заходит о продуктах, ты сразу превращаешься в бедную сиротку, которой все вокруг обязаны.
— Закрой рот! — рявкнул Андрей и с такой силой хлопнул ладонью по столу, что кружка на подоконнике тонко звякнула. — Ты вообще как смеешь так говорить с моей сестрой? Забыла, кто ты такая? Если бы не я, ты бы до сих пор ютилась в своей съемной однушке где-нибудь на окраине!
Кухня словно вымерла. Даже Валентина Павловна замерла с приоткрытым ртом. В этой тишине было слышно, как за стеной глухо бежит вода по трубам.
Наталья усмехнулась — коротко, без радости. Вот оно. Наконец-то прорвалось. Все, что годами гноилось под красивыми словами о семье, заботе и терпении, вылезло наружу.
— В съемной однушке, значит? — переспросила она почти шепотом. — Ну что ж, давай освежим память, любимый муж. Первый взнос за эту квартиру — восемьсот тысяч гривен — был внесен после продажи той самой «однушки на окраине», которую мне оставила бабушка. Твоих денег там не было ни гривны. Ты пришел сюда с чемоданом носков и с маминой уверенностью, что ты для любой женщины главный подарок судьбы.
Валентина Павловна заметно побледнела. Она прекрасно знала, как все было на самом деле, но три года подряд упорно поддерживала удобную версию: будто квартиру Андрей добыл сам, исключительно своим талантом, трудолюбием и мужской гениальностью.
— А потом все эти три года, — Наталья сделала шаг ближе к мужу, — я тянула две работы, чтобы мы быстрее закрывали кредит. Я вставала в пять утра и пекла пирожки, потому что «Андрюша с детства привык к домашнему». После двенадцатичасового рабочего дня я становилась к плите, чтобы твоя мама, заглянув на полчасика, могла с тяжелым вздохом сказать: «Суп жидковат, Наташенька, у настоящей хозяйки ложка стоять должна». Я молчала, когда Дарья таскала из ванной мою дорогую косметику и бросала: «Ой, тебе все равно этот оттенок не идет». Я молчала не потому, что мне нечего было сказать. Я просто хотела нормальную семью. Тишину. Дом. Уют.
— Наталья, хватит устраивать истерику, — пробормотал Андрей уже не так громко. Голос у него просел. Он оглянулся на мать, ожидая привычной поддержки, но Валентина Павловна сидела, поджав губы, и рассматривала пол.
— Это не истерика, — отрезала Наталья. — Это подсчеты. Вчера я три часа сидела с выписками и считала, во сколько обходится ваш «уют». Знаешь, какая сумма вышла? Больше шестнадцати тысяч гривен в месяц уходило только на то, чтобы вы все здесь сытно ели. Да, именно ели за мой счет и еще имели наглость морщиться, что мясо недостаточно мягкое. Нормальные люди за ужин благодарят, Андрей, а не делают вид, будто им подали помои.
— Господи, какая черная неблагодарность, какая грязь, — запричитала Валентина Павловна, раскачиваясь на табурете. — Сынок, я ведь говорила тебе. Предупреждала, что она расчетливая. Ни тепла в ней, ни души. Не женщина, а железяка. Все у нее на весах, каждый грамм сосчитан. Да подавитесь вы своими котлетами и салатами! Пойдем, Дарья. Нас здесь, оказывается, не ждут. Пусть сидит одна со своими деньгами.
Свекровь резко поднялась, демонстративно одергивая кофту и расправляя подол. Но к выходу она не двинулась. Стояла посреди кухни и ждала, что Андрей кинется ее останавливать, а Наталья сейчас спохватится, испугается и начнет просить прощения.
Наталья лишь молча отступила в сторону.