— То есть теперь предаёшь уже ты?
Юлия сидела по другую сторону столика и даже не расстегнула пальто. Мы договорились увидеться в небольшом кафе рядом с её офисом — в том самом месте, где раньше по пятницам часто обедали вместе.
Я ещё даже кофе заказать не успел.
— Я пришёл сказать тебе, что не хочу дальше продолжать наши попытки помириться.
— Потому что у тебя появилась другая.
— Да, я познакомился с женщиной, которая мне небезразлична. Но между нами пока ничего не произошло.
Юлия коротко усмехнулась.
— Очень удобно звучит. Раз ты ещё ничего не успел сделать, значит, вроде бы остаёшься хорошим.
Я опустил взгляд на её пальцы. Она без остановки крутила обручальное кольцо.
Когда мы разъехались, своё кольцо я снял почти сразу. Она же продолжала носить его каждый день.
— Я пришёл не за тем, чтобы доказывать тебе свою правоту.
— Тогда зачем вообще согласился спасать наш брак?
Ответ на это у меня был.
Четыре месяца назад я и правда хотел попробовать всё исправить.
Только я не понимал, как объяснить: то желание было честным, настоящим, но теперь оно закончилось.
Юлия рассказала мне об измене в январе.
Мы как раз вернулись от её родителей. Я разбирал сумки с домашними закрутками, когда она попросила меня присесть.
Она сказала, что несколько месяцев встречалась с коллегой. Что теперь между ними всё закончено. Что больше не может жить рядом со мной и делать вид, будто ничего не было.
Я слушал её, а думал почему-то совсем не о том.
О банке солёных огурцов, которую надо убрать в холодильник.
О том, что утром придётся вставать рано.
О том, что моя жена сидит передо мной в моей футболке и произносит слова, после которых я не понимаю, где мне ночевать этой ночью.
— Ты хочешь уйти? — спросил я.
— Нет. Я хочу остаться с тобой.
— А я, значит, прямо сейчас должен решить, хочу ли остаться с тобой?
Она расплакалась.
Ту ночь я провёл на диване. А через неделю снял себе маленькую квартиру.
Мы были вместе восемнадцать лет. Детей у нас не было, зато накопилась целая жизнь из мелочей, которые я раньше принимал за нечто само собой разумеющееся.
Две чашки по утрам.
Её ладонь на моём плече, когда она проходила мимо стула.
Короткое сообщение «купи хлеб», которое внезапно оказалось больнее любых длинных признаний: теперь отправлять его было некому.
В первый месяц я даже не думал о том, чтобы что-то восстанавливать.
Юлия звала меня встретиться. Я отказывался, потом соглашался, потом отменял встречу за час до назначенного времени.
Она не пропала и не начала требовать, чтобы я немедленно её простил.
Сама нашла семейного психолога.
— Просто один разговор, — сказала она. — Это не обещание вернуться.
На первой консультации я почти всё время молчал.
А потом вдруг спросил:
— Если я решу остаться, это будет означать, что мне больше нельзя вспоминать случившееся?
Юлия покачала головой.
— Нет.
После той встречи мы договорились попробовать.
Не съезжаться сразу. Видеться два раза в неделю, разговаривать, продолжать ходить к специалисту.
Ещё мы проговорили важное правило: пока пытаемся восстановить брак, никаких других отношений никто не начинает. Если один из нас поймёт, что больше не хочет продолжать, он скажет об этом прямо.
Тогда это соглашение казалось мне понятным и честным.
Юлия даже произнесла:
— Я больше не хочу, чтобы мы жили в двух разных реальностях.
И я поверил, что она действительно понимает смысл этих слов.
Я не делал вид, что стараюсь.
Я приходил на встречи. Отвечал на её сообщения. Иногда сам предлагал поужинать вместе, если чувствовал, что выдержу этот вечер.
Мы вспоминали хорошее — не потому, что так велел психолог, и не ради доказательства, будто восемнадцать лет не были ошибкой.
Однажды в кафе Юлия рассмеялась из-за того, как официант выговорил название блюда. Я тоже не удержался и засмеялся. На короткую минуту стало легко, почти как прежде.