Потом Наталья всё-таки попробовала выйти на работу — хотя бы на полставки. Но вскоре родился Матвей: у малыша постоянно болел живот, ночи превратились в бесконечное хождение по комнате, а дни начали путаться между собой. Она жила на автомате, забывала, какое сегодня число, и однажды явилась в офис в домашних тапочках. После этого уволилась сама.
С тех пор её мир сузился до квартиры, детских маршрутов и бытовых повторений. Каждый день походил на предыдущий, будто одинаковые вагоны в длинном составе. Утро начиналось с каши, одежды, рюкзаков: Полину — в школу, Матвея — на занятия для малышей. Потом продукты, плита, стиральная машина, снова дорога за детьми, обед, ужин, ванна, укладывание. Андрей возвращался ближе к десяти вечера, машинально целовал её в макушку и почти сразу валился на диван. Иногда он успевал спросить: «Как прошёл день?» — но засыпал раньше, чем она доходила до середины ответа.
Наталья уже не могла вспомнить, когда в последний раз выходила куда-то одна. Без коляски. Без рюкзака, набитого влажными салфетками, запасными носками и бананами. Без маленького человека, который висит на руке и рыдает из-за того, что лужа оказалась недостаточно глубокой.
В прошлую среду, на площадке во дворе, она сидела на лавочке с телефоном и наблюдала, как Матвей гоняет по песку пластмассовый грузовик. Рядом устроилась Ирина — мама двойняшек, в дорогой куртке, с идеальным маникюром и спокойным лицом женщины, у которой есть хотя бы несколько часов в день для себя. Ирина работала удалённо, занималась чем-то в соцсетях и могла позволить себе няню на полдня.
— Ты ведь тоже могла бы, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Фриланс, удалёнка, сейчас вариантов полно.
— Могла бы, — тихо ответила Наталья.
Это слово повисло между ними неприятно и холодно. Могла. Уже не сейчас, а когда-то. Будто короткая надпись на табличке.
Матвей споткнулся, упал и содрал коленку. Наталья подхватила его, подула на ранку, поцеловала, прижала к себе. Ирина тем временем сменила тему и стала рассказывать о школе, куда собиралась отдавать двойняшек. Наталья кивала в нужных местах, но слушала вполуха. Она думала о том, что в её телефоне за четыре года не осталось ни одного рабочего номера. Ни одного. Зато там были педиатр, логопед, курьер из продуктовой доставки и салон красоты, куда она записывалась уже трижды — и все три раза отменяла запись, потому что у Матвея поднималась температура.
— Ты же понимаешь, — снова произнёс Андрей.
Он сказал это таким тоном, будто ещё одно повторение должно было всё решить: она наконец согласится, кивнёт, подпишет бумагу — и их жизнь вернётся в привычное русло.
— Понимаю, — ответила Наталья. — Понимаю, что тебе нужен дом. И ещё понимаю, что ты хочешь, чтобы я письменно подтвердила: к этому дому я отношения не имею. Что я вроде как сбоку. Бесплатное дополнение к твоей жизни.
— Я такого не говорил.
— Не говорил. Ты просто попросил расписку. Разница только в том, что так короче, Андрей.
Он откинулся на спинку стула и провёл пальцами по переносице. Этот жест она знала до мелочей. Так он делал, когда разговаривал с заказчиками, когда дорожали материалы, когда срывались сроки. Жест человека, который тащит на себе тяжесть и уверен, что остальные даже представить не могут, сколько она весит.
— Я работаю и вкладываю деньги, Наташ. Настоящие деньги. Очень большие. А ты… ну что ты? Ты дома, с детьми. Это важно, я не спорю. Но это ведь не одно и то же.
— Не одно и то же?
— Ну…
— А сколько стоит год без сна? Та ночь, когда у Матвея было сорок, и я каждые двадцать минут мерила температуру, чтобы ты утром поехал на объект выспавшимся? Ты это помнишь? Или оно не считается, потому что я тебе счёт не выставила?
Андрей замолчал. Молчать он умел глухо и тяжело, будто перед ней вырастала бетонная плита. И это молчание означало только одно: он слышит её, но соглашаться с ней не собирается.