— Ладно, — выдохнул он спустя паузу. — Проехали. Оформлю всё равно на себя. И без всяких расписок. Я просто думал, что так будет честнее.
— Честнее — это когда имущество записано только на тебя?
— Честнее — это когда я ничего не скрываю и говорю как есть.
Андрей поднялся из-за стола, взял тарелку и поставил её в мойку. Потом открыл кран. Вода ударила по металлу, заглушая его слова, брошенные почти себе под нос. Но Наталья всё равно разобрала:
— …надоело уже тебе всё разжёвывать.
Переспрашивать она не стала.
Ночью Андрей спал спокойно. Так спят люди, уверенные в собственной правоте: на спине, ровно, с чуть приоткрытым ртом, иногда глухо похрапывая. Наталья лежала рядом, повернувшись к нему боком, и смотрела, как размеренно ходит вверх-вниз его грудь. Ритмично. Без сбоев. Будто не человек, а станок в его мастерской.
И вдруг она подумала: за все семнадцать лет совместной жизни ей ни разу не довелось увидеть, чтобы он подскочил в четыре утра от детского плача. Ни единого раза. Потому что вставала она. Всегда она. Это была её обязанность — без названия, без зарплаты, без выходных. Настолько вросшая в их жизнь, что Андрей перестал её замечать. Как не замечают воздух, пока он есть.
На прикроватной тумбочке стояла фотография в простой рамке. Они там ещё студенты. Он — в помятой куртке, с веснушками и заметной щербинкой между передними зубами. Она — с короткими волосами, в слишком большом свитере. Худые, голодные, смешные, двадцатилетние. Андрей обнимал её за плечи, а Наталья смеялась. Так открыто, так доверчиво, что по одному этому смеху было ясно: тогда она верила. Верила, что он будет беречь её. Что у них всё будет общее. Что слово «мы» — не строка в документах, а настоящая живая связь.
Наталья взяла рамку, подержала в руках, медленно повернула туда-сюда. Потом поставила обратно и отвернулась к стене.
Слёз не было. Да и какой в них смысл? Плакать было так же бесполезно, как объяснять, что дом — это не только стены, крыша и участок земли. Дом — это прожитые годы. Её годы. Те, которые уже никогда не вернутся.
Утром Андрей ушёл раньше обычного. На кухонном столе остались ключи от машины и короткая записка: «Забери Полину с тренировки, я не успеваю. Целую». В конце — смайлик. Просто смайлик.
Наталья стояла босиком на кухне, в его растянутой футболке, держа Матвея на руках, и смотрела на этот нарисованный кружочек. Две точки вместо глаз. Изогнутая улыбка.
— Мама, — потянул Матвей, — каса.
— Сейчас, солнышко, — отозвалась она.
Она подогрела кашу. Нарезала банан тонкими кружочками. Налила компот. Вытерла липкую столешницу. Убрала лужу возле холодильника, которую оставил Матвей. Проверила утюг. Собрала рюкзачок для развивающих занятий. Достала вторую кроссовку Полины из-под дивана. Написала в родительский чат, что деньги на подарок воспитательнице увидела, и сразу перевела восемьдесят гривен. В этот момент Матвей снова столкнул чашку на пол.
Наталья опустилась на колени и стала собирать осколки. Осторожно, чтобы не порезаться. И думала: вот она. Моя работа. Моя доля. Мой вклад. Его не оценишь в цифрах, не внесёшь в договор, не прикроешь распиской. Он просто существует. Каждый день. С утра до поздней ночи. Без конца. И бесплатно.
— По-честному, — тихо произнесла она.
Матвей посмотрел на неё снизу вверх серьёзными глазами.
— Мама, — сказал он, — я тоже чесный… Да, мама?
К обеду Наталья переоделась, набросила куртку, усадила Матвея в коляску и вышла во двор. Октябрь был серым и мокрым; клён возле подъезда почти облетел, под ногами темнели прилипшие к плитке листья. На лавочке сидела бабушка Лидия и пила из термоса что-то горячее, густо пахнущее травами.
— Видела утром, Андрей уехал, — сказала она, щурясь. — Далеко опять?
— Да кто его знает, — Наталья поправила плед на ногах Матвея. — Работа такая. То туда, то сюда, всё время в дороге.
— Мой тоже когда-то так уходил, — негромко начала бабушка Лидия.