«Только ты понятия не имеешь, что начинается ночью» — сказала Наталья, сдерживая последнее спокойствие

Такое подлое притворство ломает меня.

и сына у меня отняла! Раньше он каждую субботу приезжал, все до копейки мне нес, обо мне думал, а теперь — ей, этой своей семье! А я что? Одна сижу! Всем лишняя, никому не нужная!

— Значит, днем ты ей улыбалась, пирожки на стол ставила, ласковой бабушкой притворялась, а по ночам слала ей такое? — негромко, но так, что мороз прошел по коже, спросил свекор. Он медленно повернулся к жене. В его взгляде было столько стыда и брезгливой боли, что Лариса Павловна словно уменьшилась на месте. — Шестьдесят лет рядом, Лариса… Я был уверен, что знаю, с кем живу. А выходит, рядом со мной все это время была змея. Самая настоящая.

— Станислав, ты с ума сошел?! — сорвалась она на визг, окончательно теряя самообладание. — Ты теперь эту вертихвостку защищать будешь?! Да она нарочно меня изводила! Ходила тут с улыбочкой, строила из себя королеву, всем видом показывала, какая она правильная и замечательная! У меня все внутри кипело! Я ночами просыпалась, лежала, в потолок смотрела, а меня от злости трясло! Ну написала пару слов, ну сорвалась… Я же утром у себя все стирала! Думала, проснется, поревет, поймет, где ее место, а Денису не скажет — испугается, что он ей не поверит! Откуда мне было знать, что эта дрянь все сохраняет?!

В комнате снова повисла тишина. Такая плотная, что казалось, ее можно потрогать рукой. Теперь все стало окончательно ясно. Не было никаких нейросетей, никаких странных лекарств, никакого помутнения от капель. Была обычная, темная, едкая зависть. И желание безнаказанно травить человека, днем прячась за маской заботливой пожилой женщины.

Я взяла со стола телефон и посмотрела на Дениса. Он стоял посреди комнаты с опущенными руками, будто из него разом вынули все силы. Та праведная ярость, с которой он пару часов назад влетел на кухню и требовал объяснений, исчезла без остатка. На ее месте остались только пепел, растерянность и горький стыд.

— Я тебе не рассказывала, Денис, — сказала я тихо, глядя только на него. — Полгода молчала. Знаешь почему? Потому что боялась, что ты мне не поверишь. Боялась сломать то, что было между вами. Все надеялась: вдруг она успокоится, вдруг ей надоест, вдруг пройдет. Каждое утро я просыпалась от этих сообщений, шла в ванную, умывалась ледяной водой, а потом выходила к тебе и к Виктории так, будто ничего не случилось. По выходным я ехала к ней, сидела за одним столом, ела ее пироги и улыбалась. Но позавчера она прислала новое сообщение — уже о том, что Виктории лучше было бы вообще не появляться на свет. И тогда я поняла: больше не выдержу. Я не кричала, не устраивала сцен. Просто нажала «Заблокировать». И, Денис, я об этом не жалею ни секунды.

Денис закрыл лицо ладонями и тяжело, глухо выдохнул. Потом медленно убрал руки, подошел ко мне и осторожно взял за плечи. Его пальцы едва заметно дрожали.

— Прости меня, — произнес он почти шепотом, так тихо, что эти слова услышала только я. — Прости, что не поверил. Прости, что накричал.

Потом он обернулся к дивану.

— Мама. Собирайся.

— Денисочка, сынок, что ты такое говоришь… — жалобно заскулила Лариса Павловна и снова потянулась к своему пузырьку с корвалолом. — Мне сейчас плохо станет! У меня сердце!

— С твоим сердцем ничего не случится, — резко оборвал ее Станислав Юрьевич, поднимаясь с дивана. За эти минуты он будто постарел лет на десять. — Вставай, Лариса. Идем домой. Нам с тобой предстоит очень серьезный разговор. Простите нас, Наталья. Денис. Стыдно… Господи, как же стыдно.

Юлия молча поднялась, взяла мать под локоть и, даже не взглянув ей в лицо, повела к выходу. Лариса Павловна еще пыталась что-то бормотать, оборачивалась на сына, искала его глазами, но Денис больше не смотрел в ее сторону.

Когда за ними закрылась входная дверь и в замке сухо щелкнул язычок, в квартире вдруг стало легче дышать. Будто после долгой душной ночи кто-то наконец распахнул окно.

Денис подошел ко мне, крепко обнял и уткнулся лбом мне в плечо.

— Она больше сюда не войдет, — глухо сказал он. — И ты с ней больше общаться не будешь. Никогда.

Я провела ладонью по его спине и почувствовала, как с души медленно сползает огромный, неподъемный камень.

— Пойдем на кухню, — тихо сказала я. — Борщ остыл. Надо разогреть.

Бонжур Гламур