«Только ты понятия не имеешь, что начинается ночью» — сказала Наталья, сдерживая последнее спокойствие

Такое подлое притворство ломает меня.

Я вывела звук на динамик, прибавила громкость до предела и коснулась кнопки воспроизведения.

— Двенадцатое октября, два семнадцать ночи, — заранее произнесла я, пока в комнате еще стояла тишина.

Через секунду из телефона раздался голос, который все здесь знали. Только звучал он так, что узнать его было почти невозможно. В нем не осталось ни дрожащей беспомощности, ни приторной ласковости, ни той показной мягкости, которой Лариса Павловна обычно прикрывалась при людях. Голос был глухой, тяжелый, будто пропитанный ядом. В каждом слове сквозила такая злоба, что по коже невольно пробегал холодок. Словно человек долго копил ненависть, а потом, решив, что его никто не слышит, выплеснул ее в темноту.

«Думаешь, я не замечаю, как ты вокруг него вьешься? Как глазки строишь, змея подколодная? Решила, раз окольцевала дурака и в ЗАГС его затащила, теперь ты тут хозяйка? Ничего подобного. Он тебя через год вышвырнет, как старую тряпку. Ты на себя-то посмотри — ни лица, ни вида, мышь серая. И ребенка такого же хилого родила, вся в твою нищую породу. Подавись этой квартирой, гадина. Только запомни: спокойно жить я тебе не дам. Ты у меня еще кровью умоешься, поняла?»

Запись резко закончилась.

В гостиной стало так тихо, что отчетливо слышалось, как где-то на кухне из плохо закрученного крана размеренно падают капли воды.

Денис сидел, не закрывая рта. Он смотрел то на телефон, то на мать, будто между этими двумя вещами не могло быть никакой связи. Станислав Юрьевич резко выпрямился, и по его лицу поползли багровые пятна. Юлия вцепилась в подлокотник кресла так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Лариса Павловна дернулась всем телом, словно ее ударило током. Белый кружевной платочек выскользнул из ее рук и упал на ковер.

— Это… это не мой голос! — почти закричала она, но крик сорвался в визг. — Подделка! Сейчас что угодно можно состряпать! Эти ваши программы, нейросети, монтажи! Она нарочно это сделала, чтобы нас рассорить! Денис, сынок, ты же не станешь верить этой мерзости?

— Нейросети? — я даже не повысила голоса. — Хорошо. Тогда включим еще одну. Двадцать восьмое октября, три часа ночи, понедельник. Напомню: накануне вечером вы уехали от нас с банкой грибов, которые я сама собирала и мариновала.

Я открыла следующий файл.

«Ну что, спишь, дрянь? Отдыхаешь, пока мой сын на двух работах спину ломает, чтобы твою толстую задницу кормить? Грибочки она мне принесла… Я их в унитаз вылила, поняла? Еще отравишь, с тебя станется. Ты ведь только и ждешь, когда я сдохну, чтобы мою квартиру к рукам прибрать. Не дождешься! Я все Юлии отпишу, а вам с твоим выродком ни копейки не достанется. Сгни ты, приживалка».

— Довольно! Выключи! — Денис вскочил так резко, что стул заскрипел по полу. Его лицо перекосилось, а взгляд, обращенный к матери, был полон ужаса. Будто он впервые увидел перед собой не родного человека, а что-то чужое и страшное. — Мама… Что это вообще такое? Как ты могла говорить такое про Наталью? И про Викторию? Про собственную внучку — «выродок»?!

— Денисочка, я… я не помню, — залепетала Лариса Павловна, вжимаясь в спинку дивана. Вся ее величавая поза обиженной мученицы исчезла. Она будто сразу стала меньше, жалче, беспокойнее. Пальцы зашарили по коленям, взгляд заметался. — Это не я, правда! Может, давление подскочило… Может, таблетки так подействовали… Ты же знаешь, после них я иногда сама не своя!

— После каких еще таблеток, мам? — резко вмешалась Юлия. В ее голосе дрожали одновременно шок и отвращение. — Ты пьешь валокордин и обычные лекарства от давления. От них люди не начинают по ночам проклинать всех подряд и материться как портовые грузчики. Зачем ты это делала?

— Я… я просто… — Лариса Павловна затравленно оглянулась на мужа, будто надеялась, что он вступится за нее. Но Станислав Юрьевич смотрел в пол и тяжело дышал. Его челюсти были сжаты так крепко, что на скулах ходили желваки. — Она мне с самого начала была поперек горла! С первого дня! Я ее никогда не принимала! Появилась неизвестно откуда — ни кола ни двора.

Бонжур Гламур