Марина долго была уверена: их с Андреем брак вполне обычный, спокойный, без особых бурь. Если кто и умел время от времени вносить в этот порядок нервную суету, так это Людмила Сергеевна, мать мужа.
Андрей относился к ней с той особенной нежностью, в которой всегда прячется чувство вины. Так любят родителй те взрослые дети, что однажды уехали из дома, устроили собственную жизнь, но будто оставили в прежней квартире невидимую часть себя.
Каждый визит Людмилы Сергеевны проходил почти по сценарию. Сначала — внимательный обход комнат и проверка, не скопилась ли где пыль. Потом — разговоры о доходах, расходах и осторожные, но настойчивые вопросы о том, когда же в семье появится ребенок. Завершалось всё неизменным чаем, домашними пирожками и тяжелым молчанием, в котором свекровь успевала осудить всё, что не совпадало с ее представлениями о правильной жизни.
Но в то воскресенье привычный порядок дал сбой. Случилось это в трамвае маршрута четырнадцать.
Марина и свекровь возвращались с городского рынка. Людмила Сергеевна катила за собой набитую доверху сумку-тележку: там лежали картошка, лук, пучки укропа, от которых тянуло влажной землей и поздней осенью.
Марина несла пакет с яблоками и чувствовала, как внутри понемногу закипает раздражение. Перед этим свекровь почти полчаса спорила с продавщицей, доказывая, что скидка в две гривны за помятый бок яблока — вовсе не уступка, а «издевательство над пенсионером». Марина тогда просто отвернулась к ящикам с редисом и сделала вид, будто к происходящему не имеет никакого отношения.
В салоне трамвая стояла спертая духота. Людей набилось столько, что повернуться было трудно. Марина ухватилась за поручень и смотрела в окно, где мимо медленно плыли осенние улицы, засыпанные рыжей, мокрой листвой.
Людмила Сергеевна устроилась рядом, крепко вцепившись в ручку своей тележки. Всю дорогу она недовольно ворчала:
— Андрюша у меня опять всю неделю на работе себя изматывает. Ты бы, Мариночка, борщ ему сварила нормальный, а не эти свои… как их там… ризотто. Рис с мясом — и уже блюдо заморское придумали. Моду подхватили. У него желудок не казенный, о муже думать надо.
Марина не отвечала. Возражать было бессмысленно. Скажи она, что борщ готовит регулярно, Людмила Сергеевна тут же заметила бы, что мяса в нем наверняка маловато. А если бы Марина напомнила, что Андрей сам просит ризотто, свекровь объявила бы это потаканием мужским капризам.
Выхода из такого разговора не существовало. Поэтому Марина только кивала и мысленно считала остановки, представляя, как они наконец разойдутся, и в квартире воцарится долгожданная тишина.
— Нам выходить, — неожиданно резко сказала Людмила Сергеевна, когда трамвай со скрежетом начал тормозить у остановки «Площадь Независимости».
Они находились примерно в середине вагона. Перед ними, повернувшись спиной к дверям, стояла пожилая женщина в синем драповом пальто и аккуратном вязаном берете.
Одной рукой она держалась за поручень, а в другой сжимала старую авоську, в которой виднелись батон и пакет молока. Старушка, похоже, тоже собиралась выходить, но не спешила: пропускала вперед пассажира, который пытался протиснуться с задней площадки.
Марина уже сделала шаг к дверям, когда Людмила Сергеевна, охваченная желанием выбраться первой и, видимо, опасением, что ее драгоценная тележка застрянет в проходе, вдруг рванулась вперед с неожиданной для своего возраста резвостью.
Она резко налегла плечом и всем корпусом на женщину перед собой, одновременно дергая за собой тяжелую сумку-тележку.
Пожилая женщина в берете пошатнулась. Она испуганно вскрикнула, взмахнула свободной рукой, попыталась ухватиться за поручень, но пальцы скользнули мимо, и в следующую секунду она потеряла равновесие.