И уже в следующее мгновение она тяжело осела на грязный, весь в царапинах пол трамвая.
Авоська выскользнула из пальцев и отлетела в сторону, батон покатился под ноги пассажирам. Удар прозвучал коротко, глухо и от этого особенно жутко.
— Ой, Господи! — ахнула женщина где-то рядом.
Марина будто окаменела. На какую-то долю секунды ей показалось, что всё вокруг застыло: люди, двери, гул вагона. Старушка лежала на полу, слабо шевеля рукой и тщетно пытаясь на что-то опереться.
Её лицо перекосилось от боли и испуга. Марина уже дернулась к ней, но Людмила Сергеевна внезапно круто повернулась.
В её взгляде, где только что было одно раздраженное нетерпение, мелькнуло что-то холодное, быстрое, расчетливое. И она, не понижая голоса, так, чтобы услышал весь вагон, выкрикнула, глядя прямо на Марину:
— Маринка! Ты что творишь?! Куда лезешь, не видишь разве — пожилой человек! Аккуратнее надо быть!
Марина сперва даже не осознала, что именно произошло. Она переводила взгляд с упавшей женщины на свекровь, и смысл услышанного доходил до неё медленно, с неприятным ледяным холодом внутри.
— Я?.. — только и смогла произнести она.
— А кто, по-твоему? Я, старая женщина, что ли, буду людей расталкивать? — быстро заговорила Людмила Сергеевна, ловко сбрасывая с себя вину. — Ты молодая, несешься вечно напролом, как танк. Помогите же ей подняться, люди добрые!
Пассажиры уже столпились вокруг. Один мужчина наклонился к старушке, кто-то поднял авоську, кто-то подал выпавший батон.
Водитель выглянул из кабины и громко спросил, вызывать ли полицию. Марина стояла как вкопанная, не в силах сразу ни оправдаться, ни возразить.
Лицо у неё пылало — от унижения, от бессильной злости, от дикого ощущения несправедливости. Её только что при всех обвинили в поступке, которого она не совершала.
И сделала это не чужая скандальная пассажирка, а собственная свекровь, мать её мужа. Людмила Сергеевна подставила её легко и бесстыдно, будто перед ней была не невестка, а случайный человек, которым можно прикрыться. Теперь она стояла, плотно сжав губы, и смотрела на Марину исподлобья — словно на нашкодившую кошку. В этом взгляде читалось прямое предупреждение: молчи, не вздумай устраивать сцену.
Женщину, которую звали Галина Ивановна, осторожно подняли и посадили на ближайшее сиденье. Она побледнела, одной рукой держалась за бок, а голова у неё мелко подрагивала. Какая-то пассажирка достала валерьянку и накапала ей в крышечку. Марина подошла ближе и опустилась перед ней на корточки.
— Простите нас, пожалуйста, — произнесла она с дрожью в голосе. — Вам очень больно?
Галина Ивановна подняла на неё глаза, влажные и мутные от слез. Она, кажется, видела, кто именно толкнул её, но шум, испуг и вся эта суматоха сбили старушку с толку. Перед ней сидела раскрасневшаяся, явно потрясенная молодая женщина, а чуть поодаль стояла важная дама с тележкой, невозмутимая, будто всё случившееся к ней вообще не относилось.
— Доченька… — еле слышно сказала Галина Ивановна, осторожно потирая ушибленное плечо. — Зачем же так? Я ведь…
— Я вас не толкала, — тихо, но отчетливо ответила Марина. — Честное слово, не я.
— Да ладно уже, чего разбираться, — вмешался какой-то мужчина в кепке. — Женщину к врачу надо. Скорую вызывайте.
Стоило Людмиле Сергеевне услышать слово «врач», как она сразу оживилась.
— Конечно, обязательно к врачу! — поспешно закивала она. — Марина, как хочешь, а помочь мы обязаны. Мы вас, мамаша, сейчас куда надо отвезем. И полиция тут ни к чему, мы же нормальные люди, сами во всём разберемся.
Свекровь снова незаметно втянула Марину в ситуацию, выставив её виноватой и ответственной. Невестка почувствовала, будто её прижали к стене.
Если сейчас она начнет спорить, кричать и доказывать, что толкнула вовсе не она, а Людмила Сергеевна, скандал разнесется на весь трамвай и улицу. Галине Ивановне от этого легче не станет, а Андрей потом будет слушать от матери рассказы о том, какая Марина нервная, неблагодарная и истеричная, тогда как его мама якобы ни в чем не виновата.