— Конечно, тебе всё не так: и цветы не те, и мужчина не тот. Ты, Дарья, не обижайся, но слишком уж высоко себя ценишь, — резко сказала в трубку Татьяна Сергеевна.
Я на секунду прикрыла глаза, стараясь не ответить грубее, чем позволяли остатки воспитания.
— Спокойной ночи, Татьяна Сергеевна, — произнесла я и сбросила звонок.
Несколько мгновений мы с Антоном стояли молча. Он смотрел в сторону, будто разговор его не касался, хотя прекрасно слышал каждое слово.
— Зачем ты так с мамой? — наконец спросил он.
— Как именно?
— Ледяным тоном. Она же моя мать.
— Я это помню.
— Можно было помягче.
Он развернулся и пошёл к метро, демонстративно сунув руки в карманы куртки. А я осталась у машины с нелепым букетом в руке. Через минуту выбросила эти ромашки в ближайшую урну, села за руль и только тогда позволила себе выдохнуть.
Меня всегда поражали мужчины, которые сами почти ничего не добились, но при этом уверены: раз они родились мужчинами, значит, имеют право считаться главными по умолчанию. Они искренне думают, что умные, красивые, самостоятельные женщины с хорошим образованием и нормальной профессией должны радоваться уже одному факту их внимания. Но это не так. Совсем не так. С Антоном у меня всё сложилось именно по этому неприятному сценарию.
В тот вечер я вышла из офиса почти в половине девятого. Ноги ныли так, словно я не десять часов провела за монитором, а разгружала тяжёлые мешки. В голове вперемешку крутились пункты договора, фамилии клиентов, процессуальные сроки и голос партнёра: «Дарья, завтра к девяти утра мне нужна новая редакция документа».
Я спустилась по ступенькам, поправила на плече ремень сумки и увидела Антона.
Он ждал возле моей машины с букетом. Не с нормальными цветами, которые выбирают мужчины, умеющие хотя бы немного думать о подарке, а с несколькими ромашками — то ли тремя, то ли шестью, — замотанными в шуршащую плёнку. Упаковка сбоку уже разъехалась, один стебель торчал наружу, и весь букет выглядел так, будто его купили на бегу без особого желания.
Заметив меня, Антон широко улыбнулся.
— Дарья! Я тебя дождался.
— Вижу, — ответила я.
— А ты чего такая серьёзная? Я же хотел тебя порадовать.
— Спасибо.
Я взяла цветы, хотя радости от них не почувствовала.
— Поехали ко мне, — сразу предложил он.
— К тебе?
— Ну да. Мама пирог испекла. С яблоками.
Я посмотрела на него и устало потерла висок.
— Антон, сегодня я не могу. У меня через час созвон с клиентом. И дома ещё нужно документы просмотреть.
Улыбка с его лица исчезла мгновенно.
— Ясно.
— Что именно тебе ясно?
— Да всё. Работа, бумаги, клиенты. Как обычно.
— Потому что я действительно работаю.
— А я, по-твоему, бездельник?
Я медленно вдохнула. В такие моменты мне особенно хотелось, чтобы люди говорили прямо, без обиженных намёков, без попыток повесить на другого чувство вины и заставить оправдываться за собственную жизнь.
— Антон, я правда устала. Давай встретимся в другой день.
— В другой день — это когда?
— Не знаю. На неделе созвонимся.
Он отвернулся и спрятал руки в карманы.
— Конечно. У нас же Дарья человек страшно занятый.
И тут зазвонил телефон. На экране высветилось имя: «Татьяна Сергеевна».
Брать трубку мне совершенно не хотелось, но Антон успел заметить, кто звонит.
— Это мама. Ответь.
— Я перезвоню ей позже.
— Она, может, переживает.
— Антон, она звонит мне по три раза в день. Она не переживает. Она проверяет, где я нахожусь и почему до сих пор не еду к вам есть пирог.
Он недовольно сжал губы. Телефон всё продолжал вибрировать в руке. Я нажала кнопку ответа.
— Да, Татьяна Сергеевна?
— Дарья, ну наконец-то! — голос у неё был бодрый, звонкий, хотя ей давно перевалило за шестьдесят. — Я тебе весь вечер дозвониться не могу.
— Я была на работе.
— Так почему же ты к нам не едешь? Я пирог испекла. Антон специально за тобой поехал.
Я перевела взгляд на Антона. Он стоял рядом с таким видом, будто разговор его вообще не интересует.
— Сегодня не получится.
— Ой, опять эта работа… Дарья, ты же не на каторге, честное слово. Нельзя так жить. Мужчина тебя ждёт, цветы купил.
— Он мне не муж и не жених.
— Пока не муж, — тут же отозвалась она. — А если ты всё время будешь от него уворачиваться, так им никогда и не станет.
— Я ни от кого не уворачиваюсь. Я устала и хочу домой.
— Вот как. Домой. В свою квартиру. А Антон у меня хороший, заботливый. Не пьёт, не курит, за женщинами не бегает. Сейчас таких мужчин днём с огнём не сыщешь.
— Я с вами не спорю. Но сегодня я не приеду.
И тогда она сказала ту самую фразу, с которой для меня окончательно стало ясно: меня не слышат и слышать не собираются. После этого я попрощалась и оборвала разговор.
С Антоном мы познакомились три года назад в очереди в автосервисе. Я тогда приехала менять масло, а он стоял передо мной и громко выяснял отношения с мастером из-за своей старой машины. Он не ругался в прямом смысле, а именно спорил — с таким выражением лица, будто лично построил этот сервис, а теперь его там бессовестно обманули.
Потом мы разговорились. Когда Антону ничего не было нужно, он умел казаться обаятельным. Шутил, легко смеялся, мог долго рассказывать какие-то простые бытовые истории. Первое время мне даже нравилось, что он не изображает из себя человека умнее и значительнее, чем есть на самом деле.
Позже я поняла: он вообще никем не пытается стать.
Антон работал продавцом в большом гипермаркете. Сначала его поставили в отдел бытовой техники, потом перевели к инструментам. Платили немного, но он с важным видом повторял, что зато работа надёжная.
— А что тебе ещё надо? — спрашивал он. — Я же не безработный.
Формально он действительно не был безработным. Приходил домой вовремя, получал зарплату и иногда приносил домой продукты.