Но весь его мир, по сути, замыкался на трёх точках: рабочий зал гипермаркета, мамина квартира и компьютер.
По утрам Антон вставал только в том случае, если Татьяна Сергеевна успевала его растолкать. Вечерами он пропадал в играх. В выходные мог валяться до одиннадцати, потом выползал на кухню, жарил себе яйца и обстоятельно обсуждал с матерью цену на сыр, словно от этого зависела экономика страны.
Жили они в старой однокомнатной квартире: тесная прихожая, потёртые шкафы, тяжёлая мебель, которой давно пора было на свалку. В единственной комнате стоял компьютерный стол, заставленный грязными кружками, спутанными проводами и пустыми упаковками из-под еды. Над столом висел постер какой-то игры.
Когда я впервые оказалась у них и увидела всё это, Антон смущённо махнул рукой:
— Не смотри. Мама просто не успела порядок навести.
— А ты сам не мог убрать?
Он усмехнулся так, будто произнёс нечто остроумное:
— Это не мужское дело.
Татьяна Сергеевна чувствовала себя в этой квартире не хозяйкой, а директором маленького, но очень важного учреждения. И сын находился у неё в полном подчинении, хотя внешне это подавалось как забота.
— Антон у меня домашний мальчик, — любила повторять она. — Не шляется где попало. Ему семья нужна.
— Мам, ну хватит, — иногда вставлял он, но в его голосе не было ни злости, ни настоящего протеста.
С матерью он вообще никогда всерьёз не спорил. Мог недовольно пробурчать, что не хочет суп, но через несколько минут всё равно сидел за столом с ложкой в руке.
Если Татьяна Сергеевна говорила: «Не езди к Дарье, она тебя использует», Антон сначала делал вид, что возмущён, а потом звонил мне и спрашивал:
— Слушай, ты сегодня сама не могла бы ко мне заехать? Мама считает, что я слишком много на тебя трачу.
Если она замечала, что он купил мне кофе, позже он обязательно начинал вздыхать:
— Ты же понимаешь, до зарплаты ещё десять дней.
Хотя я никогда не требовала от него ни кофе, ни подарков. Он сам покупал, а потом выставлял это передо мной как подвиг невероятной щедрости.
Татьяна Сергеевна звонила мне не только в те дни, когда Антон на что-то обижался. Иногда её звонок раздавался утром, когда я уже была на работе.
— Дарья, ты уже в офисе?
— Да, уже.
— А Антон всё спит. Представляешь? До трёх ночи опять за компьютером сидел.
— Он взрослый человек, сам разберётся.
— Сам разберётся… Ты так говоришь, будто он тебе никто.
— Мы с ним не живём вместе.
— Пока не живёте.
Я старалась не цепляться за каждую её фразу. Татьяна Сергеевна обладала редким талантом: даже самое обычное замечание у неё звучало как тонкая шпилька.
— Антон вчера шкаф помогал двигать, — могла она сообщить ни с того ни с сего.
— Хорошо.
— А ведь мог бы отказаться. У него спина побаливает. Но всё равно помог. Руки у него золотые.
Никаких золотых рук у Антона не было. Он умел заменить лампочку и собрать тумбочку, если перед ним лежала подробная инструкция. А когда дома действительно что-то ломалось, он звонил знакомому мастеру.
Но в рассказах Татьяны Сергеевны её сын выглядел так, будто ежедневно вытаскивал людей из горящих домов и на досуге строил мосты.
— Он тебя любит, — говорила она. — Смотри, не упусти. Ты, конечно, красивая, умная. Но красота уйдёт, а муж рядом должен быть.
— Семья появляется не просто так, — отвечала я. — Её можно строить только с человеком, который тоже готов что-то вкладывать.
После таких слов она обычно на мгновение замолкала.
А потом продолжала уже другим тоном:
— Вот ты сейчас красиво сказала, умно. Только не понимаешь главного: мужчина у тебя уже есть. А ты его будто не видишь.
Я как раз видела. Видела мужчину, который хотел получать заботу, восхищение, терпение и любовь, но сам был готов отдавать разве что редкие букеты и бесконечные обиды.
Разговор с Антоном я откладывала долго. Не потому, что боялась его задеть. Просто мне не хотелось превращать отношения в проверку на соответствие должности, будто я провожу собеседование.
Но однажды вечером мы сидели у меня на кухне. За окном шёл мелкий дождь, стекло покрылось частыми каплями. После работы у меня не осталось сил готовить, поэтому я заказала еду.
Антон ел роллы и почти не отрывался от телефона.
— Ты когда-нибудь думал, чем будешь заниматься лет через пять? — спросила я.
— Конечно, думал.
— И что?
— Работать.
— Где?
— Ну… там же, скорее всего.
— Тебя это устраивает?
Он поднял глаза.
— А что не так?
— Тебе двадцать восемь. Ты живёшь с мамой, работаешь продавцом, нигде не учишься, не пытаешься вырасти в должности и даже не ищешь другие варианты.
Антон медленно опустил вилку.
— А кем я, по-твоему, обязан быть? Ну да, ты же у нас юрист, тебе лучше знать, как мне жить.
— Я не указываю тебе, как жить. Я хочу понять, есть ли у тебя хоть какой-то план.
— Есть. Работать и маме помогать.
— А дальше?
— Дальше видно будет.
— Антон, ты хочешь семью?
— Хочу.
— Где эта семья будет жить?
Он посмотрел на меня так, будто ответ очевиден.
— У мамы.
Я даже не сразу осознала, что услышала.
— В однокомнатной квартире? Вместе с твоей мамой?
— А что такого? Мы же не посторонние люди.
— Антон, ты понимаешь, что вообще не двигаешься к самостоятельной жизни?
Я посмотрела ему прямо в лицо.
— Ты не хочешь взрослеть.
Он вскочил так резко, что стул ударился спинкой о стену.
— Теперь всё понятно. Ты решила меня унизить.
Несколько секунд он молчал, потом криво усмехнулся:
— Тебе просто богатый муж нужен.
— Мне нужен самостоятельный мужчина.
— Нет. Тебе нужен тот, кто будет всё оплачивать.
— Я сама за себя плачу.
— Вот именно. Поэтому ты и решила, что можешь командовать.
— Я действительно могу принимать решения сама. А ты, похоже, без маминого одобрения не можешь даже шаг сделать.
— В отношениях главным должен быть мужчина.
— Главным может быть только тот, кто способен отвечать за собственные решения.
Антон покраснел.
— Не смей разговаривать со мной таким тоном.
— А каким тоном с тобой говорить? Ты ведёшь себя как подчинённый, который пришёл жаловаться, что ему мало платят, но менять ничего не хочет.