Ключ так и остался в моей ладони — воспользоваться им не пришлось. Дверь в мамину квартиру… нет, в её дом, который она берегла всей душой, была лишь прикрыта. Я толкнула её плечом, вошла внутрь и почти сразу ощутила: здесь кто-то есть. Не было запаха сырости, пыли и нежилого жилья. Вместо этого тянуло свежим хлебом и чужим мужским одеколоном. Я обошла спальню, кухню, заглянула в кладовую — пусто. Уже решила, что мне почудилось, как вдруг со стороны веранды донёсся тихий скрип. В старом плетёном кресле, повернувшись ко мне спиной, сидел мужчина. Он даже не оглянулся, только произнёс:
— Ты, должно быть, Мария? Светлана говорила, что ты приедешь.
Из города я выехала на рассвете, ровно в шесть. Сумку собрала ещё ночью: несколько тряпок, ноутбук, папку с бумагами. Моя старая, потрёпанная машина завелась не с первого раза — пришлось выйти и постучать по стартеру. Впереди была дорога часа на четыре, если повезёт и не будет заторов.
Когда я вырулила на трассу, солнце только поднималось из-за горизонта. За стеклом тянулись поля, небольшие рощицы, редкие деревни. Я упрямо гнала от себя мысли о причине этой поездки. О том, что мамы больше нет. О том, что целый месяц после похорон я не могла заставить себя сесть за руль и вернуться туда.
— Мария, надо разобрать её вещи, — говорила по телефону тётя Ирина. — И дом проверь. Если забросить, его заколотят, разворуют, всё пропадёт.
— Поеду, — отвечала я. — На следующей неделе.
Эта «следующая неделя» незаметно превратилась в месяц. Я находила предлоги, откладывала, переносила. Не потому, что боялась самого дома. Дом меня не пугал. Страшила пустота, которая должна была встретить меня за его дверью.
Мама умерла внезапно. Сказали — сердце. Последние годы мы виделись редко: я жила в городе, она оставалась в деревне, в старом доме, где прошло всё моё детство. Раз в неделю я набирала её номер. Она всегда отвечала одно и то же:
— У меня всё хорошо, не волнуйся.
И я не волновалась.
А потом позвонила тётя Ирина и коротко сказала:
— Светланы больше нет.
Вот так. Была — и не стало. Словно в комнате щёлкнули выключателем, и всё погасло.
Теперь я ехала туда, чтобы собрать то, что от неё осталось. В голове заранее возникала мрачная картина: закрытые ставни, пыльная паутина в углах, затхлый воздух, запустение. Я понимала, что дом наверняка пришёл в упадок. В последний год мама всё чаще жаловалась на самочувствие, но от любой помощи отмахивалась.
— Сама справлюсь, — упрямо повторяла она. — Я привыкла.
На просёлочную дорогу я свернула ближе к деревне. Асфальт закончился, машину начало потряхивать на ямах и выбоинах. По обеим сторонам стояли старые берёзы с сухими, обломанными ветками. Вскоре впереди показалась знакомая крыша.
Дом по-прежнему стоял на небольшом пригорке. Деревянный, обшитый тёсом, с резными наличниками — его когда-то построил мамин дед. Я притормозила у калитки и заглушила двигатель. Сердце билось так часто, будто я не приехала, а бежала сюда пешком.
Выйдя из машины, я захлопнула дверцу. В лицо пахнуло травой, горькой полынью и чем-то неуловимым — тем самым запахом детства, который невозможно спутать ни с чем. Я поднялась к крыльцу и вдруг заметила: входная дверь не закрыта. Она была чуть приоткрыта.
Это сразу насторожило. Мама всегда запирала дом на все замки. Она боялась случайных людей, воров, пьяных соседей, всего на свете.
Я потянула за ручку. Дверь легко подалась.
Первым меня встретил запах. Родной и одновременно чужой. Старое дерево, половики, печь — всё это я помнила. Но поверх привычного стояло что-то недавнее, живое. Аромат хлеба. И резкая нотка мужского одеколона.
Я застыла на пороге.
— Мама? — позвала я машинально, хотя сама понимала, насколько нелепо это звучит.
Ответом была тишина.
Я вошла в сени. Узкий коридор, слева кухня, справа спальня — всё как прежде. Только в доме не было ощущения заброшенности. Повсюду царил порядок, будто кто-то всё это время жил здесь, топил печь, ел, спал, читал.
Сначала я заглянула на кухню. На столе стояла миска, прикрытая тарелкой. Я приподняла край и увидела жареную картошку. Ещё тёплую. Половина уже была съедена.
По спине пробежал холод.
— Здесь кто-нибудь есть? — спросила я громче.
Никто не ответил.
Я прошла в спальню. Мамина кровать была аккуратно застелена. На тумбочке лежали очки — не её. Мужские. Рядом раскрытая на середине книга, какой-то детектив, заложенный уголком страницы.
И тут со стороны веранды послышался скрип.
Я отступила назад, вернулась в коридор и толкнула дверь. На веранде стоял полумрак, сквозь мутные окна пробивались косые лучи. В старом плетёном кресле сидел мужчина, обращённый ко мне спиной.
Он не повернулся. Только спокойно сказал:
— Ты, наверное, Мария? Светлана предупреждала, что ты должна приехать.
У меня перехватило дыхание. Я ухватилась за дверной косяк, чтобы удержаться на ногах.
— Кто вы? — выдавила я осипшим голосом, будто всю дорогу не молчала, а кричала.