Утром от Андрея пришло короткое сообщение — всего два слова: «Ты дома?»
Я заметила его не сразу. Телефон остался на подоконнике, а сама я в это время возилась во дворе: собирала с дорожки обрезанные ветки и никак не могла решить, что делать со старой сиренью у забора — оставить ещё на год или осенью всё-таки выкорчевать.
С Андреем мы были в разводе уже почти полтора года. И последние месяцев десять он вообще не интересовался, где я, чем занята по выходным и нахожусь ли дома. Поэтому я несколько секунд просто смотрела на экран, пытаясь понять, к чему этот внезапный вопрос, а потом набрала:
«А что случилось?»
Ответа не последовало. Сообщение так и осталось непрочитанным.
Примерно через двадцать минут у ворот притормозила хорошо знакомая машина. Первым вышел Андрей. Следом распахнулась пассажирская дверца, и на улицу выбралась Ирина Николаевна.
Моя бывшая свекровь внимательно осмотрела двор, поправила ремень сумки на плече и, не здороваясь со мной, спросила у сына:
— А второй вход здесь где?
Андрей тихо что-то ей ответил и указал в сторону дома.
Вот тогда я окончательно поняла: они приехали не для того, чтобы просто обменяться парой вежливых фраз.
После развода мы с Андреем почти не поддерживали связь. В браке прожили двенадцать лет. Разошлись без громких скандалов, затяжных судов, взаимных упрёков и делёжки каждой тарелки.
Детей у нас не было. Квартира приобреталась во время брака, поэтому после развода мы оформили у нотариуса соглашение о разделе имущества. Жильё осталось за мной, а Андрею я выплатила ту сумму, о которой мы договорились.
Для меня это были серьёзные деньги. Пришлось тронуть накопления, которые я берегла на совсем другие цели, но я хотела поставить точку и больше к этому вопросу не возвращаться. Андрей получил компенсацию, со своей стороны всё зарегистрировал и вскоре купил небольшую квартиру в другом районе.
После этого общих тем у нас практически не осталось.
Мы поздравляли друг друга с днём рождения сухими короткими сообщениями. Один раз он попросил поискать документы от старой техники, которые случайно остались у меня. Ещё пару раз мы обменивались сообщениями по каким-то бытовым мелочам.
Ирина Николаевна не звонила мне вообще.
Меня такое положение дел полностью устраивало.
Потому что именно её постоянное присутствие в нашей с Андреем жизни постепенно и разрушило наш брак. Дело было не в одной ссоре со свекровью и не в каком-то отдельном конфликте. Всё тянулось годами по одному и тому же сценарию: Ирина Николаевна что-то решала, Андрей соглашался, а меня потом просто ставили перед фактом.
В первые годы брака мне казалось, что это пустяки.
Свекровь могла прийти днём, когда Андрей был дома, и переставить на кухне вещи, потому что, по её словам, «так будет удобнее». Как-то раз они вдвоём передвинули комод в спальне из одного угла в другой.
Вечером я вернулась, увидела перемены и спросила:
— Почему вы сделали это без меня?
Андрей искренне не понял:
— Что именно?
— Комод переставили.
— Мама сказала, что так проход свободнее. Не нравится — поставим обратно.
Комод в тот же вечер вернули на прежнее место. Но Андрей ещё долго смотрел на меня так, будто я придираюсь на пустом месте и сама не знаю, чего хочу.
Спустя месяц Ирина Николаевна решила оставить у нас комплект домашней одежды, чтобы каждый раз не возить его с собой. При этом ночевала она у нас от силы несколько раз в год.
Андрей спокойно освободил для неё полку в шкафу.
— Ты мог хотя бы предупредить меня? — спросила я тогда.
Он пожал плечами:
— Тебе что, жалко одной полки?
Потом начались родственники, которых приглашали к нам на выходные, хотя у нас уже были свои планы. Потом был отпуск, куда Андрей едва не взял мать, даже не обсудив это со мной. Потом — её советы заменить шторы в гостиной, купить другой обеденный стол, передвинуть диван к противоположной стене.
И проблема была вовсе не в самих советах.
Советовать можно что угодно. В семье люди разговаривают, предлагают, спорят, ищут удобный вариант.
Но Ирина Николаевна говорила о наших вещах таким тоном, словно всё уже решено заранее. А Андрей почти всегда отвечал одно и то же:
— Мама же плохого не посоветует.
Самым показательным стал последний случай.
У Ирины Николаевны начался ремонт. Ей собирались менять покрытие в комнате и коридоре. Вечером Андрей пришёл на кухню и сообщил так буднично, будто речь шла о покупке хлеба:
— Мама немного поживёт у нас.
Я как раз раскладывала продукты по шкафчикам.
— Немного — это сколько? — уточнила я.
— Пока ремонт не закончится.
— Неделю?
Он замялся.
— Может, месяц. Может, чуть больше.
Я поставила пачку крупы на полку, закрыла дверцу и повернулась к нему.
— Ты уже дал согласие?
— Конечно, — нахмурился Андрей. — А что я должен был ответить родной матери?
— Что сначала поговоришь со мной.
Его лицо сразу стало жёстким.
— Я в собственной квартире должен у тебя разрешение спрашивать?
Эта фраза оказалась для меня яснее и честнее всех наших прежних разговоров.
Квартира была общей. Мы оба вкладывались в неё, оба там жили и оба имели одинаковое право решать, кто может приехать на неделю, а кто — остаться на месяц. Для меня это было очевидно, но именно тогда стало понятно, что Андрей видел всё совсем иначе.