Родственница из Полтавы тут же написала, что это позор на всю семью, а две заказчицы из своих забрали у меня пальто прямо недошитыми.
Про ставки я тогда в общий чат так ничего и не отправила. Хотя палец уже висел над экраном. Кирилл ведь тоже был среди этих девятнадцати, а про отца он на тот момент ещё ничего не знал.
Ноябрь без помады
Осень я прожила в ожидании первого декабря. И шила. В октябре, как велела Жанна, отправила Дмитрию заказное письмо с напоминанием о сроке по расписке. Ответа, конечно, не последовало.
Остальное до меня доходило через Ларису. Она жила с Валентиной Павловной на одной площадке, дверь в дверь, и как-то принесла мне пуховик укоротить. Я её ни о чём не расспрашивала, честное слово. Она сама начинала. Рассказывала, что Димочка будто расцвёл, матери мультиварку купил. Что Валентина Павловна теперь по двору ходит и всем сообщает, как сын наконец-то свободно задышал. Что у них по ночам в ванной свет горит.
Лариса вообще разговаривала, как включённое радио. То про внука в Сумах, то про подорожавшую гречку. Однажды минут сорок излагала мне историю о том, как её покойный муж когда-то держал в гараже нутрий, а те в ночь на Первое мая сбежали, и потом половину нашли возле кооператива. Я всё ждала, когда же станет понятно, к чему это. Ни к чему.
Так вот, про пуховик. В начале ноября она пришла забирать его и между делом сообщила, что за стеной слышала, как Валентина Павловна кричала одно слово: «Где?» Раза четыре подряд. Что именно она искала, Лариса не разобрала.
А под самый конец месяца, днём, когда за окном валил мокрый снег, клиентка отменила примерку, и я сидела над чужой подкладкой. Дверь открылась, и я сначала даже не поняла, кто вошёл. Без помады. За двадцать семь лет я ни разу не видела Валентину Павловну с ненакрашенными губами. Даже после стента, в больнице, она красилась прямо на койке.
Она опустилась на тот самый табурет.
— Закрой дверь.
— У меня скоро заказчица должна прийти.
— Закрой, Надежда. Прошу тебя как женщина женщину.
Я закрыла. Полина из соседнего помещения, где шили чехлы, сразу сделалась тише.
— Вклад, — сказала Валентина Павловна. — Триста четырнадцать тысяч пятьсот двадцать гривен. Он говорил, что с напарником входит в долю на фуру, к Новому году вернёт с процентами. Я сама деньги сняла, сама ему отдала. Мы вместе в Ощадбанк ходили, он меня под руку вёл. Потом я ещё кредитку оформила. Семьдесят шесть тысяч гривен. Нет у него никакого напарника. Я на автобазу звонила. И фуры тоже нет.
У меня в пальцах был портновский мелок. Зачем-то я всё держала его и не могла положить.
— Мамины серьги с гранатами найти не могу, — продолжила она. — Может, сама куда-то сунула. Может, сама… — Она провела ладонью по лбу, и тут я заметила, что волосы у неё даже толком не расчёсаны. — Он ночами сидит в ванной с телефоном. Я стучу, а он мне: «Мама, спи». Точно так же, как тогда, когда ему двенадцать было и он там про отца плакал.
— Валентина Павловна…
— Забери его, — перебила она. — Вот зачем я пришла. Карту забери, паспорт забери. Выдавай ему по двести гривен, по сто двадцать, чеки проверяй, я слова не скажу. В чат напишу всё как было. Ты одна с ним умеешь. Как женщина женщину прошу: возьми его обратно. Я не справлюсь.
Что бы вы сделали на моём месте? Только честно. Я не помню, сколько мы так просидели. За дверью кто-то дёрнул ручку, подождал и ушёл.
— Я к вам приходила, — сказала я наконец. — В сентябре. С документами.
— Приходила.
— Про вклад предупреждала.
— Предупреждала. Думаешь, я забыла, что ты говорила?
— И что теперь от меня требуется? Вы нас развели. Вы его сами в банк водили. Вы для него комнату освободили. Вы же переписку в семейный чат выложили.
— Я тебе когда-то руку поставила. И три месяца аренду за тебя платила.
Одиннадцать лет она об этом молчала. И вот вспомнила.
Я только развела руками. Так и стояла перед ней с мелком в пальцах. Больше у меня для неё ничего не нашлось.
Она долго смотрела на мои руки. Потом поднялась, не сразу, опираясь о раскройный стол. Я написала на клочке бумаги номер врача, который занимается такими, как Дмитрий. Жанна когда-то давала мне этот контакт. Валентина Павловна сунула бумажку в карман плаща, даже не взглянув, и вышла. Дверь за собой она не притворила.
Дмитрий появился через два дня. Вечером. Куртка мокрая, от него пахло сигаретами и какой-то чужой машиной. На тумбочку в прихожей он молча положил синюю карту и паспорт.
— Надь, возьми.
И я впустила его. Вот так. Дура. Поставила чайник, разогрела картошку с котлетой. Он ел и говорил, что всё осознал, что эти два года человеком держался только благодаря мне, что можно ведь снова расписаться — люди же расписываются. За два месяца он заметно постарел. На шее пластырь: порезался, когда брился.
Карту я взяла. Крутила её в руках и уже про себя прикидывала: с января выдавать по двести гривен в день, сначала закрыть материнскую кредитку, к врачу записать самой и самой отвезти. Я не героиня из кино. Двадцать семь лет — это всё-таки двадцать семь лет. А на Кирилловом диване у меня болит спина, и полку в ванной без Дмитрия никто не прибьёт.
— Сколько ты сейчас должен? — спросила я. — Кроме матери.
— Да там немного.
— Сколько, Дмитрий?
— Надь, ну какая теперь разница, — он корочкой хлеба подобрал с тарелки подливу. — Ты же тогда всё закрыла.
Я поднялась. Вышла в прихожую, взяла паспорт вместе с картой и засунула ему в карман куртки, которая висела на крючке и уже успела накапать на коврик. Потом вернулась на кухню и сказала ему только одно: первого декабря наступает срок по расписке, и заказное письмо он получил.