Он посмотрел на меня так, будто впервые увидел, и сказал, что во мне ничего человеческого не осталось. Возможно, так оно и было. Потом хлопнула дверь. Я молча домыла тарелки, вытерла стол, а потом ещё минут тридцать металась по квартире в поисках очков. Нашла их, конечно, у себя на макушке.
Половина его зарплаты
Второго декабря я уже сидела у Жанны, в её конторе над аптекой. Аквариум по-прежнему стоял пустой, рыб она так и не купила.
— Вы понимаете, на что идёте? — спросила Жанна, листая мои бумаги. — Денег у него, скорее всего, нет. Значит, взыскивать будут с официальной зарплаты.
— Какую часть имеют право удерживать?
— Обычно до половины. Если он подаст заявление, ему оставят прожиточный минимум.
Собственно, ради этого я туда и пришла. Потом все, кому только не лень, задавали мне один и тот же вопрос: зачем? Объясняю. Если бухгалтерия на автобазе будет снимать половину Дмитриевой зарплаты до того, как он успеет получить её на руки, то эту половину он уже не унесёт ни в какой теннис и не спустит там. Другого законного способа снова залезть к нему в карман у меня не было. Вот я и залезла. И деньги эти, между прочим, были мамины, от продажи её комнаты. Не на тротуаре я их подобрала.
Я оплатила судебный сбор — пять тысяч шестьсот пятьдесят гривен. Иск подали в районный суд.
Валентина Павловна позвонила почти под самый Новый год. На заднем плане у неё громко работал телевизор: какой-то праздничный концерт, музыка, аплодисменты. Выключать она его не стала.
— Мне повестка пришла. Это что такое?
— Это по расписке, Валентина Павловна. По той самой, которую вы просили для налоговой.
— У него зарплата — единственное, на что мы живём. У меня пенсия девять тысяч двести гривен, кредитка, коммуналка. Ты у меня изо рта последний кусок вытаскиваешь.
— Я забираю у него.
— Надежда, по-женски прошу. Отзови. У тебя мастерская, квартира, ты одна живёшь, много ли тебе надо?
— Нет.
— Он отец твоего сына.
— Я помню, чей он отец.
— Ты ведь получила всё, чего хотела. Я сама к тебе пришла. Сама, понимаешь? Даже губы не накрасила. Думаешь, я не видела, на кого была похожа?
Вот эта фраза почему-то врезалась мне сильнее остальных. Она всё-таки знала про помаду.
— Нет, — повторила я.
Она не бросила трубку. Просто какое-то время молчала и дышала в динамик. В телевизоре кому-то хлопали, ведущий что-то радостно кричал, а потом связь оборвалась. Сама ли она нажала или пропал сигнал — я так и не поняла.
Суд назначили на конец января. В коридоре стояли синие пластиковые стулья, вытянутые вдоль стены. У окна какой-то мужчина разворачивал бутерброд из фольги. Дмитрий сидел в той же самой куртке. Рядом с ним — мать. С помадой. Снова с помадой. Она коротко кивнула мне, как кивают в поликлинике человеку, которого вроде бы видишь не впервые, но здороваться по-настоящему не хочешь.
Судья была простужена: говорила хрипло, а из рукава у неё торчал носовой платок. Она подняла глаза на Дмитрия и спросила, его ли подпись стоит под распиской и признаёт ли он долг.
— Моя, — сказал он. — Признаю.
— Что-нибудь возвращали?
— Нет.
На всё ушло не больше двадцати минут. Валентина Павловна попыталась подняться и рассказать, что я её сына чуть ли не на карманных деньгах держала, но судья спокойно объяснила: к предмету спора это отношения не имеет. Валентина Павловна постояла пару секунд, потом опустилась обратно. Спина у неё оставалась такой же ровной, будто внутри стояла металлическая планка.
С марта исполнительная служба отправила документы на автобазу, и теперь двадцатого числа, а если выпадают выходные — двадцать первого, мне на карту ПриватБанка приходит двенадцать тысяч девятьсот гривен. Так будет ещё чуть больше года.
К врачу Дмитрий, если верить Ларисе, сходил один раз. Может, и не один, конечно: Лариса видит не всё, хотя очень старается быть в курсе. Живут они с матерью вдвоём, на улице Грушевского.
Кредитку Валентина Павловна закрывает сама. Как именно, я тоже узнала от Ларисы: взяла у соседей заказы на подшивку брюк и юбок, по восемьдесят гривен за вещь. Сидит у окна в двух парах очков и шьёт. В семьдесят четыре года. Лариса рассказывала мне это, пока я закалывала ей подол, и так посмотрела сверху вниз, что я сбилась. Подол получился неровный, пришлось распарывать и делать заново.
Кирилл о суде узнал уже в феврале. Позвонил сам: кто-то из родственников написал ему.
— Мам, ты за что с папой судишься?
Я рассказала. Всё: и про микрозаймы, и про мамину комнату, и про расписку. Он сначала слушал, что-то жевал, потом жевать перестал.
— Два года, — сказал он наконец. — Ты два года молчала. Мне-то могла сказать.
— Он просил не говорить.
— А бабушку ты тоже по его просьбе без денег оставила?
— Без денег её оставил он.
— Ну да. Конечно, мам.
Теперь звонит по праздникам. Разговариваем в основном о погоде во Львове. Бабушке он каждый месяц что-то переводит, но сколько именно — мне не сообщает.
Из семейного чата меня удалили. Кто нажал кнопку, не знаю. Валентина Павловна обещала всем написать, как было на самом деле, но так и не написала. Серьги, говорит Лариса, не нашлись до сих пор. Мой шарф тоже никто не вернул.
Ножницы я в марте передала Валентине Павловне через Ларису, завернула в старую газету. На следующий день Лариса принесла их обратно, в той же самой газете. Сказала, что ничего от меня принимать не велели. Я ими режу до сих пор. Других таких у меня нет, да и рука давно привыкла.
Деньги я ей не отдаю. Могла бы — как раз хватило бы на кредитку. Но она и не просит. В апреле я купила себе новый оверлок: старый начал рвать нитку.
Двадцатого снова придёт перевод. А вы бы брали эти двенадцать тысяч девятьсот гривен каждый месяц, зная, что женщина, которая когда-то научила вас правильно держать ножницы, в семьдесят четыре года подшивает соседям брюки по восемьдесят гривен? Или порвали бы расписку — и пусть он дальше спускает всю зарплату до последней копейки?