Я стояла возле мусорных контейнеров и рыскала среди них в поисках картонной коробки. С неба сыпал мелкий, холодный, по-киевски промозглый дождь. Плащ был совсем лёгкий, наброшенный прямо на платье, и я уже успела сто раз пожалеть, что вышла без зонта. В одной руке я держала два конверта — мокрые, с расплывшимися марками, в другой — пустую коробку из-под обуви. Её я узнала сразу: бабушкина, от зимних сапог. Внутри до сих пор оставался еле заметный запах старого крема для обуви. Я прижала коробку локтем и продолжила копаться дальше.
В кармане плаща завибрировал телефон. Я кое-как вытерла пальцы о край платья и приняла вызов.
— Ты где пропала? — голос Романа звучал сонно и раздражённо. — Уже ужинать надо. Что у нас? Борщ? С мясом?
— Да, борщ. С мясом.
— Тогда давай быстрее. Я голодный.

Я подняла глаза к дому. На четвёртом этаже светилось наше окно. Тогда я ещё не могла знать, что всего через две недели этого мужчины в моей квартире уже не будет. Хотя, если честно, даже знай я это заранее, всё равно полезла бы в мусорный бак за той коробкой.
Саму коробку я так и не отыскала. Зато вытащила несколько писем — четыре штуки: от деда, с фронта и с вахты. Ещё одно было испорчено по краю — то ли обгорело когда-то, то ли размокло так, что уже не разобрать. Я засунула письма в карман, прихватила обувную коробку и пошла домой.
Бабушка Лариса умерла два года назад, в ноябре. Тихо, во сне, без больниц и долгих прощаний. После неё мне досталась двухкомнатная квартира возле киевского парка Победы, старые часы с боем, которые каждый час отстукивали время, будто метроном, тяжёлая чёрная швейная машинка «Зингер» на ножном приводе и картонная коробка с письмами. Дом был из старого фонда: высокие потолки, лепнина, широкие подоконники и окна во двор, где росли липы. Эти липы вообще заслуживали отдельного рассказа. С конца мая и почти до сентября они заслоняли солнце так плотно, что в квартире даже в жару держалась приятная прохлада.
Часть наследства я пустила на ремонт. Поменяла трубы, полностью обновила проводку, заказала нормальную современную кухню, чтобы на ней было удобно не просто разогревать еду, а действительно готовить. Остальное отложила про запас. У меня всегда так: если появились деньги, они должны лежать на случай беды, а не разлетаться неизвестно куда.
Я работаю финансовым аналитиком в большой компании. Устаю, конечно. Но не до такого состояния, чтобы приходить домой и валиться лицом в подушку. Просто к вечеру мысли становятся тяжёлыми, будто голова набита ватой, и хочется одного — тишины. Я люблю порядок. Чтобы каждая вещь была на своём месте. Чтобы кухня оставалась чистой. Чтобы тарелки мылись сразу, а не ждали, пока «само как-нибудь отойдёт». Святой себя не считаю и изображать не собираюсь. Могу вспылить, могу повысить голос, могу дверью хлопнуть так, что стекло дрогнет. Но ложь терпеть не умею. Даже мелкую. Особенно мелкую.
С Романом мы познакомились в феврале. Ночью шёл ледяной дождь, я возвращалась с дня рождения подруги Алины с Подола. Такси заказала через приложение. Приехал он на серой «Киа» — чистой, аккуратной, с ароматизатором-ёлочкой у зеркала. Вышел из машины, открыл дверь, забрал у меня сумку. Без показухи, спокойно, по-человечески.
— Тяжёлая? — спросил он.
— Терпимо, — ответила я. — Спасибо.
— Да бросьте, не за что. Вы с работы?
— С дня рождения.
— Тогда совсем другое дело. Значит, с праздником.
По дороге он шутил, рассказывал какие-то истории. Сказал, что у него есть квартира в Полтаве, сейчас сдаётся, а сам он «временно у брата», потому что брат вот-вот женится и скоро всё решится. Я слушала вполуха и смотрела в окно. Дождь стучал по стеклу, дворники монотонно скребли туда-сюда.
Уже возле моего подъезда он вдруг спросил:
— А вы одна живёте?
— Одна.
— И правильно. Сейчас такие мужики пошли, что иногда одной спокойнее.
Я расплатилась, оставила чаевые, он пожелал мне доброй ночи. Нормальный мужчина, подумала я тогда. Обычный, вежливый, без неприятного напора. Телефон свой я ему оставила. Потом мы начали переписываться, иногда созванивались, пару раз встретились.
Через три недели у его брата, как он сказал, «сорвало трубу», и Роман попросился ко мне «буквально на недельку». Приехал с одной спортивной сумкой. Я постелила ему на диване. Неделя растянулась на две, потом на месяц, а после он уже произнёс привычное:
— Ну давай пока так, нормально же.
Одна сумка незаметно превратилась в три. Пульт от телевизора поселился у него в ладони так прочно, словно был продолжением руки. На работу Роман уходил ближе к одиннадцати, домой возвращался около четырёх, а потом мог спать до часу дня.
— Я целый день на ногах, — объяснял он. — Дай человеку выдохнуть.
Он просыпался, ел, обязательно хвалил: «О, борщ — красота». Потом вытирал рот полотенцем для рук, поднимался из-за стола и, как ни в чём не бывало, уходил к телевизору.
