Тарелку он доносил только до раковины. Не мыл — просто ставил туда, будто на этом его участие в быту заканчивалось.
— Роман, может, посуду сполоснёшь? — однажды не выдержала я.
— Сейчас, через пять минут, — лениво откликался он.
Пять минут проходили. Потом проходил час. Тарелка как стояла, так и продолжала стоять в раковине. В итоге я сама брала губку. Потому что иначе к утру к ней добавилась бы ещё одна. А потом третья. И через пару дней в кухне выросла бы целая башня грязной посуды.
Диван у нас был старый, ещё бабушкин: раскладной, с кожаной обивкой. Сверху лежала медвежья шкура. Бабушка когда-то рассказывала, что добыла её почти героически: пошла на пенсии за грибами, встретила в лесу медведя и так приложила его скалкой, что потом вся родня годами пересказывала эту историю. На этом диване Роман устраивался с видом монарха. Ноги закинет на подлокотник, в одной руке телефон, перед глазами телевизор. Иногда прямо так и засыпал. Я выключала звук, забирала пульт, накрывала его пледом.
С деньгами у нас тоже началась отдельная песня. Роман уверял, что за месяц поднимает около шестидесяти тысяч гривен. Для таксиста в Киеве, если действительно работать, сумма выглядела правдоподобно. Каждую неделю он выдавал мне две тысячи гривен «на продукты» и тут же начинал жаловаться, как его обдирает приложение.
— Представляешь, они с меня двадцать процентов снимают! — возмущался он.
— А сколько у тебя выходит за день? — спрашивала я.
— Да по-разному. Когда тысяча двести, когда две тысячи.
— А чистыми за месяц?
— Ну… где-то двадцать четыре, двадцать восемь тысяч.
Я только кивала. Спорить не стала. А через несколько недель случайно увидела его телефон: он оставил его на столе, экран загорелся от уведомления. Там мелькали переводы туда-сюда, одинаковые суммы, «пополнение баланса», «вывод на карту». Я не стала копаться, но картинку запомнила.
Зато мои чеки он изучал так, будто проводил налоговую проверку.
— Сёмга за сто шестьдесят гривен? — округлял глаза Роман. — Мы что, богачи?
— Это на нас двоих на три дня.
— А подешевле нельзя было взять?
— Можно. Только есть это потом будет невозможно.
— Ты же не в ресторане готовишь.
Я промолчала. Его личные расходы обсуждению не подлежали. Сигареты, рыболовные снасти, донаты в игры, «одолжил коллеге» — всё это считалось священным. А вот мои покупки можно было разбирать по косточкам сколько угодно.
Его мама, Ирина Павловна, жила в Виннице. Женщина громкая, напористая, всю жизнь простояла на рынке и разговаривала так, будто спорила с покупателем за прилавком.
— Ромочка, как ты там? — звонила она. А потом сразу переключалась на меня: — Валерия, Романчик сказал, что борщ у тебя жидковат. Мой мальчик любит, чтобы ложка стояла.
— Ирина Павловна, борщ обычный, нормальный, — отвечала я.
— Он у тебя живёт, ты уж создай человеку условия.
— Ирина Павловна, ваш сын сам ничего делать не хочет.
После таких слов в трубке обычно наступала пауза. А потом Роман смотрел на меня так, словно я совершила измену государственной важности. Три дня мог ходить с обиженным лицом и молча отворачиваться к подушке. Зато мать после этого начинала звонить чаще.
— Валерия, ты Романа не обижай, — наставляла она. — Он у меня добрый, доверчивый.
— Ирина Павловна, вашему доброму и доверчивому уже тридцать семь. Я его не обижаю. Я его кормлю.
— Ну ты же женщина, ты должна.
— Я должна только себе.
Она бросала трубку. Роман тут же появлялся с претензией:
— Ты чего мою мать обидела?
— Я её не обижала. Я сказала правду.
Он недовольно фыркал и снова уходил к телевизору.
В пятницу к нему заявились приятели. Двое мужчин в спортивках, с пивом и планами смотреть футбол. Я была на работе и вернулась только к десяти вечера. В квартире стоял дым: курили они вроде бы на балконе, но весь запах тянуло в комнату. На столе красовалась прожжённая скатерть, рядом липкие лужи от разлитого пива.
Из комнаты доносился голос Романа:
— Да это моя хата! Я тут хозяин!
Я остановилась в дверном проёме.
— Чья это квартира? — спросила я.
Роман замялся.
— Ну… наша.
— Нет, Роман. Квартира моя. И твои друзья сейчас уходят.
— Ты чего начинаешь? — он поднялся с дивана. — Мы нормально сидим, культурно отдыхаем.
— Они уходят. Или я звоню в полицию.
Приятели переглянулись, без лишних слов встали и начали собираться. Один на прощание буркнул:
— Ладно, давай, в другой раз.
Во дворе у нас с парковкой всегда была война. Машин много, мест мало. Роман решил проблему по-своему: вытащил старую покрышку и положил её на свободное место, мол, застолбил. Сосед Сергей Николаевич, мужчина лет семидесяти, покрышку отодвинул и сказал, что под его окном этот мусор лежать не будет.
Роман выскочил во двор в домашних тапках и сразу начал орать:
— Ты вообще знаешь, кто я такой? Я тебе сейчас устрою!
Сергей Николаевич даже не дрогнул.
