«Ты где пропала?» — сонно и раздражённо спросил Роман, пока я копалась в мусорном баке в поисках бабушкиной коробки

Это было горько, но невероятно ценно.

Тарелку он доносил только до раковины. Не мыл — просто ставил туда, будто на этом его участие в быту заканчивалось.

— Роман, может, посуду сполоснёшь? — однажды не выдержала я.

— Сейчас, через пять минут, — лениво откликался он.

Пять минут проходили. Потом проходил час. Тарелка как стояла, так и продолжала стоять в раковине. В итоге я сама брала губку. Потому что иначе к утру к ней добавилась бы ещё одна. А потом третья. И через пару дней в кухне выросла бы целая башня грязной посуды.

Диван у нас был старый, ещё бабушкин: раскладной, с кожаной обивкой. Сверху лежала медвежья шкура. Бабушка когда-то рассказывала, что добыла её почти героически: пошла на пенсии за грибами, встретила в лесу медведя и так приложила его скалкой, что потом вся родня годами пересказывала эту историю. На этом диване Роман устраивался с видом монарха. Ноги закинет на подлокотник, в одной руке телефон, перед глазами телевизор. Иногда прямо так и засыпал. Я выключала звук, забирала пульт, накрывала его пледом.

С деньгами у нас тоже началась отдельная песня. Роман уверял, что за месяц поднимает около шестидесяти тысяч гривен. Для таксиста в Киеве, если действительно работать, сумма выглядела правдоподобно. Каждую неделю он выдавал мне две тысячи гривен «на продукты» и тут же начинал жаловаться, как его обдирает приложение.

— Представляешь, они с меня двадцать процентов снимают! — возмущался он.

— А сколько у тебя выходит за день? — спрашивала я.

— Да по-разному. Когда тысяча двести, когда две тысячи.

— А чистыми за месяц?

— Ну… где-то двадцать четыре, двадцать восемь тысяч.

Я только кивала. Спорить не стала. А через несколько недель случайно увидела его телефон: он оставил его на столе, экран загорелся от уведомления. Там мелькали переводы туда-сюда, одинаковые суммы, «пополнение баланса», «вывод на карту». Я не стала копаться, но картинку запомнила.

Зато мои чеки он изучал так, будто проводил налоговую проверку.

— Сёмга за сто шестьдесят гривен? — округлял глаза Роман. — Мы что, богачи?

— Это на нас двоих на три дня.

— А подешевле нельзя было взять?

— Можно. Только есть это потом будет невозможно.

— Ты же не в ресторане готовишь.

Я промолчала. Его личные расходы обсуждению не подлежали. Сигареты, рыболовные снасти, донаты в игры, «одолжил коллеге» — всё это считалось священным. А вот мои покупки можно было разбирать по косточкам сколько угодно.

Его мама, Ирина Павловна, жила в Виннице. Женщина громкая, напористая, всю жизнь простояла на рынке и разговаривала так, будто спорила с покупателем за прилавком.

— Ромочка, как ты там? — звонила она. А потом сразу переключалась на меня: — Валерия, Романчик сказал, что борщ у тебя жидковат. Мой мальчик любит, чтобы ложка стояла.

— Ирина Павловна, борщ обычный, нормальный, — отвечала я.

— Он у тебя живёт, ты уж создай человеку условия.

— Ирина Павловна, ваш сын сам ничего делать не хочет.

После таких слов в трубке обычно наступала пауза. А потом Роман смотрел на меня так, словно я совершила измену государственной важности. Три дня мог ходить с обиженным лицом и молча отворачиваться к подушке. Зато мать после этого начинала звонить чаще.

— Валерия, ты Романа не обижай, — наставляла она. — Он у меня добрый, доверчивый.

— Ирина Павловна, вашему доброму и доверчивому уже тридцать семь. Я его не обижаю. Я его кормлю.

— Ну ты же женщина, ты должна.

— Я должна только себе.

Она бросала трубку. Роман тут же появлялся с претензией:

— Ты чего мою мать обидела?

— Я её не обижала. Я сказала правду.

Он недовольно фыркал и снова уходил к телевизору.

В пятницу к нему заявились приятели. Двое мужчин в спортивках, с пивом и планами смотреть футбол. Я была на работе и вернулась только к десяти вечера. В квартире стоял дым: курили они вроде бы на балконе, но весь запах тянуло в комнату. На столе красовалась прожжённая скатерть, рядом липкие лужи от разлитого пива.

Из комнаты доносился голос Романа:

— Да это моя хата! Я тут хозяин!

Я остановилась в дверном проёме.

— Чья это квартира? — спросила я.

Роман замялся.

— Ну… наша.

— Нет, Роман. Квартира моя. И твои друзья сейчас уходят.

— Ты чего начинаешь? — он поднялся с дивана. — Мы нормально сидим, культурно отдыхаем.

— Они уходят. Или я звоню в полицию.

Приятели переглянулись, без лишних слов встали и начали собираться. Один на прощание буркнул:

— Ладно, давай, в другой раз.

Во дворе у нас с парковкой всегда была война. Машин много, мест мало. Роман решил проблему по-своему: вытащил старую покрышку и положил её на свободное место, мол, застолбил. Сосед Сергей Николаевич, мужчина лет семидесяти, покрышку отодвинул и сказал, что под его окном этот мусор лежать не будет.

Роман выскочил во двор в домашних тапках и сразу начал орать:

— Ты вообще знаешь, кто я такой? Я тебе сейчас устрою!

Сергей Николаевич даже не дрогнул.

Бонжур Гламур