Я ещё долго сидела одна, не в силах подняться из-за стола. Передо мной стоял противень с кривоватыми, наполовину слепленными пельменями, по клеёнке белела рассыпанная мука. В доме вдруг стало так тихо, что эта тишина давила сильнее любых слов. Я смотрела на всё это и пыталась понять, где именно мы свернули не туда. Когда я перестала быть дочерью и превратилась в удобные руки, которые можно вызвать по необходимости?
Ответ, как ни странно, был очевиден. Всё началось в тот день, когда я впервые без споров взяла в руки их список.
Утром я уехала почти затемно, не дожидаясь завтрака. На кухонном столе оставила короткую записку: «Уехала. Дела. Позвоню». В электричке я просто сидела у окна и бездумно следила, как за стеклом мелькают посадки, серые поля и редкие дома. Дома меня встретила дочь — счастливая, шумная, с каким-то картонным сооружением в руках.
— Мам, смотри! Я домик сделала!
— Очень красивый, — сказала я и крепко прижала её к себе, чувствуя, как понемногу отпускает зажатая внутри пружина. — Самый замечательный домик на свете.
Весь январь я к отцу так и не выбралась. Формально причин хватало: смены, короткий световой день, школа, бытовые дела, вечная усталость. Всё это было правдой. Но настоящая причина лежала глубже. Мне нужно было впервые честно спросить себя: чего хочу именно я? Не что от меня ждут. Не как «правильно». Не что скажут родственники. А что я сама готова делать без внутреннего надлома.
Ответ оказался простым и от этого пугающим: ехать я не хотела. Совсем. Даже на один день в месяц. Потому что каждая поездка давно перестала быть встречей с отцом и превратилась в отработку какой-то невидимой вины.
Папа звонил. Сначала по выходным, потом всё чаще. Разговоры становились короче, а в его голосе появлялась сухость.
— Когда приедешь?
— Пока не знаю, пап. На работе завал.
— Марина говорит, ты тогда обиделась. Напрасно. Она же старалась как лучше.
— Я не обиделась. Я просто устала.
После этих слов он обычно замолкал. В трубке слышалось только его тяжёлое дыхание.
— Ты это… заезжай, как получится, ладно? Без списков. Просто посидим.
Я отвечала, что приеду. И снова не ехала. Не потому что не любила его. Просто сил на очередное испытание у меня не оставалось.
В феврале мне позвонила уже Марина Викторовна. Её голос был ровный, но в каждом слове чувствовался упрёк.
— Ты отца совсем забыла. Он скучает, переживает. Неужели так сложно выбрать один день?
— Марина Викторовна, я работаю сутки через трое. В выходные занимаюсь дочкой и домом. Муж постоянно в рейсах, я фактически одна всё тяну.
— Все что-то тянут, — холодно ответила она. — Я в твоём возрасте двоих детей поднимала, ещё и работала больше ставки. И к родителям каждую неделю успевала.
— У всех разные обстоятельства.
— Обстоятельства у всех одни и те же, — отрезала она. — Просто кто-то помнит о семье, а кто-то ищет оправдания.
Она отключилась первой. А я осталась стоять посреди коридора с телефоном в руке. Внутри всё дрожало: хотелось то ли расплакаться, то ли закричать так, чтобы меня наконец услышали. Но я только прошла на кухню, заварила чай и села за стол, уставившись в чашку.
Я попробовала посмотреть на происходящее её глазами. Марина Викторовна вышла замуж за уже немолодого мужчину, вместе с домом, участком, курами, теплицами и бесконечными хозяйственными заботами. Она действительно старалась: что-то сажала, чинила, переставляла, наводила свой порядок. А тут я — взрослая дочь, которая появляется редко, помогает без восторга и ещё смеет возмущаться. В её системе координат я, наверное, выглядела ленивой и неблагодарной. Она искренне верила, что дети обязаны помогать родителям, причём чем больше, тем правильнее.
Только её представление о жизни никак не совпадало с моей реальностью. Я не бездельничала. Я просто существовала в другом темпе, в другом городе, с другой нагрузкой. Моя смена на складе начиналась с входящего потока: коробки, контейнеры, паллеты, накладные, маркировка, проверка упаковки. К концу рабочего дня ноги гудели так, будто я прошла пешком пол-Украины, и единственным желанием было лечь и не шевелиться. А утром всё начиналось заново: поднять дочь, собрать её в школу, приготовить завтрак, проверить дневник, погладить форму, не забыть про оплату кружка и продукты.
И в этом режиме от меня ожидали, что я каждую неделю сяду в электричку и поеду отмывать теплицу или перебирать чей-то сарай.
В марте я всё-таки собралась. После очередного папиного звонка. На этот раз он звонил один, без Марины Викторовны рядом, и голос у него был какой-то потерянный.
— Приезжай, дочка. Надо поговорить.
Я купила билет на субботу.
Когда я вошла в дом и сняла обувь, Марина Викторовна уже стояла в прихожей. На ней был рабочий фартук, ладони испачканы землёй — видимо, возилась с рассадой. Из кухни пахло влажной землёй и чем-то кислым, как от старых тряпок. На столе, куда сразу упал мой взгляд, лежал лист бумаги.
Я заметила его мгновенно.
— Это что такое?
— Список, — ответила Марина Викторовна, даже не обернувшись. — Дел накопилось много. Хорошо, что ты всё-таки приехала.