— Открой, милая, мы ненадолго, — Богдан Зинченко даже попытался изобразить улыбку, но в ней читалось что‑то неприятно гнилое, как у старой щербатой крысы.
— Не открою. Мама запретила.
— И правильно сделала, умница, — протянул Александр Мельник и внезапно резко надавил на ручку. — Всё равно зайдём.
Замок оказался дешёвым, китайским. Он треснул, будто пересохшая ветка, и дверь распахнулась внутрь, с грохотом ударившись о стену.
Злата Павленко стояла в коридоре, прижимая к груди плюшевого зайца. Глаза её стали огромными, губы задрожали, но крика не последовало. Она словно оцепенела — как зверёк перед хищником.
— Тихо, — коротко бросил Александр Мельник, переступая порог. — Всё пройдёт спокойно, если…
Фразу он закончить не успел.
Из полумрака комнаты выступила серая тень. Добрыня не рычал — ни звука. Он просто занял место между девочкой и незваными гостями. И в этот миг стало ясно: есть псы, которые лают на прохожих, а есть те, в ком живёт память о волке.
Часть третья. Буря в теснине
Добрыня был уже немолод — восьмой год позади, морда тронута сединой, задние лапы временами подводили. Но сейчас в нём проснулось нечто древнее. Ни возраст, ни боль — только слепая ярость защитника. Размышлять было некогда. Он действовал.
Первый бросок пришёлся на Богдана Зинченко. Пёс не впился зубами — он всей массой ударил его в грудь, и худой мужчина отлетел к стене, стукнувшись затылком о вешалку. Планшет выскользнул из рук и разлетелся на осколки. Вторым движением Добрыня метнулся к Александру Мельнику. Тот успел выставить руку, и челюсти сомкнулись на рукаве комбинезона. Материал затрещал, но выдержал — плотная синтетика.
— Чёрт! — заорал Александр Мельник, пытаясь освободиться. — Убери его!
— Не получается! — Богдан Зинченко лихорадочно ощупывал карманы, надеясь найти хоть что‑нибудь. Пальцы наткнулись на перочинный нож, лезвие щёлкнуло.
Злата Павленко наконец закричала. Это был пронзительный, отчаянный звук, от которого, казалось, могли лопнуть стёкла.
— Добрыня! Ко мне, Добрыня!
Но он не подчинился. Не имел права. Стоило бы отступить — и эти двое дотянулись бы до неё. Он чувствовал их намерения — резкие, кислые, как запах прокисшего молока.
Богдан Зинченко махнул ножом. Лезвие полоснуло по боку Добрыни, и по серой шерсти потянулась алая линия. Пёс дёрнулся, однако ни звука не издал. Вместо этого он резко развернулся и вцепился в ногу Александра Мельника — на этот раз всерьёз, глубоко.
— А-а-а! — Александр Мельник рухнул на колено, зажав рану. — Богдан Зинченко, бей его!
Тот снова занёс руку, но Добрыня уже отпустил одного и рванулся ко второму. Его зубы сомкнулись на запястье, державшем нож. Хруст. Крик. Лезвие звякнуло о пол, как брошенная монета.
В узком коридоре стало тесно. Три человека, собака, ребёнок — всё смешалось: рычание, плач, ругань, запах крови. Злата Павленко забилась в угол, закрыв голову руками. Она молилась — сама не понимая кому. Богу ли, Добрыне или маме, которая в это время шла по улице с пакетом свежего хлеба.
— Отстань! — Александр Мельник, пересиливая боль, поднялся и со всей силы ударил пса ногой в рёбра. Добрыня издал глухой, хрипящий звук, но хватку не ослабил. Его глаза, цвета надвигающейся бури, побелели по краям.
И вдруг произошло то, чего никто не ожидал.
Дверь квартиры напротив распахнулась. В проёме показалась пожилая женщина в бигудях — Леся Семенко, бывшая учительница математики. За годы работы она повидала всякое: и пьяные скандалы, и уличных хулиганов, и даже медведя, однажды забредшего в посёлок. Поэтому ни крика, ни паники.
— А ну замерли! — гаркнула она так, что когда‑то в классе от этого голоса стихали самые безнадёжные двоечники. — Я уже вызвала полицию! Слышите? Они в пути!
Александр Мельник и Богдан Зинченко застыли, затем обменялись быстрым взглядом. В глазах Александра Мельника мелькнула тревога.
— Уходим, — прошептал он. — Немедленно.
Они рванули к выходу, спотыкаясь и оставляя на полу тёмные следы. Добрыня попытался подняться, но лапы его не удержали. Он повалился на бок, тяжело втягивая воздух, и всё же повернул голову к Злате Павленко.
Она подползла к нему на четвереньках, обняла за шею.