Она рухнула на бок, судорожно хватая воздух, но всё же повернула голову к Злате Павленко.
Девочка на четвереньках добралась до него и обвила руками шею.
— Ты хороший, — шептала она сквозь слёзы. — Ты самый лучший. Только не умирай, прошу. Не умирай.
**Часть четвёртая. Сирены и тишина**
Полицейский «уазик» с облупившейся краской влетел во двор спустя минуту после того, как двое в синих комбинезонах выскочили из подъезда. Их скрутили прямо возле детской песочницы. Богдан Зинченко рванул было к выходу, но зацепился за бордюр и разбил нос. Александр Мельник сопротивляться не стал — он сидел на корточках, зажимая рану на ноге, и смотрел перед собой пустым, отсутствующим взглядом.
Тарас Янковский, коренастый офицер с уставшими глазами, поднялся на пятый этаж и переступил порог квартиры. Картина внутри заставила его замереть.
В коридоре стоял металлический запах крови и осязаемый страх. На полу лежал серый пёс, а рядом, прижавшись к нему всем телом, всхлипывала девочка. Крови было не так много, но достаточно, чтобы понять: здесь развернулась отчаянная схватка.
— Где мама? — тихо спросил Тарас Янковский, присев рядом.
— В аптеке, — всхлипнула Злата Павленко. — Она скоро придёт.
— А это кто? — он кивнул в сторону собаки.
— Добрыня. Он мой. Он… он меня защитил.
Тарас Янковский посмотрел на пса. Тот приоткрыл один жёлтый, затуманенный болью глаз и едва заметно ударил хвостом по полу — будто давая понять: всё под контролем.
— Ветеринара сюда, — коротко распорядился он подбежавшему сержанту. — И вызовите «скорую» для девочки. Быстро.
Через семь минут в подъезд вбежала Ирина Коваленко. Пакет с хлебом выскользнул из её рук, и румяные булки рассыпались по ступенькам. Она этого даже не заметила. Перепрыгивая через несколько ступеней сразу, Ирина Коваленко думала лишь об одном: только бы успеть.
Она ворвалась в квартиру и увидела дочь — живую, невредимую, перепачканную чужой кровью. Увидела пса, которому прямо на полу накладывали повязки. Услышала слова полицейского о «смельчаке» и «настоящем герое».
И тогда она просто опустилась на пол и заплакала — беззвучно, дрожащими от облегчения и ужаса слезами.
— Мам, — Злата Павленко потянула её за рукав. — Мам, Добрыне больно. Сделай что-нибудь.
Ирина Коваленко заставила себя собраться. Подошла к молодой ветеринарке с чемоданчиком, которая уже аккуратно накладывала швы.
— Он выживет? — спросила она почти шёпотом.
— Должен, — ответила девушка, не отвлекаясь от работы. — Раны серьёзные, но внутренние органы целы. Если не начнётся инфекция… думаю, всё будет хорошо.
**Часть пятая. После бури**
Три дня, которые Добрыня провёл в ветклинике, Злата Павленко почти ничего не ела. Она сидела на подоконнике, молча глядя на дорогу. Ирина Коваленко опасалась, что дочь замкнётся в себе, но на четвёртые сутки, когда им позволили забрать пса домой, девочка вдруг расхохоталась — звонко, заливисто, так же, как раньше, до всего произошедшего.
Добрыня лежал в переноске, весь в бинтах, с капельницей в лапе. Когда его осторожно поставили на пол в прихожей, он, покачиваясь, поднялся и медленно, сантиметр за сантиметром, добрался до своего привычного поста — поперёк двери. Там и улёгся, положив морду на лапы, и устало моргнул.
— Старый глупый пёс, — тихо сказала Ирина Коваленко, поглаживая его по голове. — Ты ведь мог погибнуть.
Добрыня лениво вильнул хвостом. Для него это было неважно. Он сделал то, ради чего собака однажды появляется на свет.
**Часть шестая. Закрученный узел**
Однако на этом всё не закончилось. Спустя неделю Тарас Янковский приехал снова — уже не по службе, а просто навестить. Он привёз пакет корма и кое-какие новости.
— Слушайте, — начал он, присаживаясь на табурет, который Ирина Коваленко предусмотрительно поставила в коридоре. — Мы проверили этих двоих. Александр Мельник и Богдан Зинченко. Они оказались у вас не случайно. Это была не обычная квартирная кража.
— А что тогда? — нахмурилась Ирина Коваленко.
— У них имелась наводка. Кто-то сообщил, что у вас дома хранится коллекция старинных монет. Говорят, её собирал ваш покойный отец.
Ирина Коваленко побледнела.