— Я звала людей с работы, а не родственников. Ну правда, с кем бы ты там разговаривала? С моим руководителем? С девчонками, которые обсуждают свои офисные истории и планы? Ты бы сама через полчаса захотела уйти.
Я не нашлась с ответом сразу. Поднялась, машинально поставила обувь ровнее, потом убрала туфли в коробку, будто они вдруг стали лишними на виду.
— Понимаешь, — сказала я наконец, подбирая слова осторожно, — для меня ты и есть вся семья. Больше у меня никого по-настоящему нет. Твой отец уехал в другой город, когда ты ещё даже в первый класс не ходила. Бабушек с дедушками давно уже нет. Я не делала из тебя единственный смысл своего существования, у меня была работа, приятельницы, какие-то свои заботы. Но когда ты говоришь, что я «не впишусь», я слышу не про кафе и не про компанию. Для меня это звучит так, будто я не вписываюсь в твою жизнь вообще.
На том конце какое-то время было слышно только её дыхание. Потом дочь произнесла почти шёпотом:
— Я совсем не это хотела сказать.
— Я верю, — ответила я. — Только слова уже прозвучали. А я уже услышала их именно так и не могу сделать вид, будто ничего не было.
Разговор мы завершили без ссоры. На следующий день я всё-таки сходила в поликлинику, забрала нужную выписку, по дороге зашла в аптеку и купила витамины. Вечером отправила дочери короткое сообщение: написала, что добралась домой и всё нормально. Она прислала в ответ сердечко. На этом общение снова затихло.
Так минули ещё две недели.
В одну пятницу вечером я решила приготовить суп сразу на пару дней. Достала кастрюлю, налила воды, поставила её на конфорку. В этот момент раздался звонок в дверь. Гостей я не ждала, поэтому первой мыслью была соседка снизу: у неё в подъезде то и дело что-то случалось со светом, и она часто просила посмотреть щиток.
Но за дверью стояла дочь. В руках она держала большой бумажный пакет с прорезанными ручками.
— Возьми, — сказала она, протягивая его мне. — Там торт. И только не начинай, что ты сладкое не ешь. На юбилее был похожий, я увидела и сразу о тебе подумала.
Я приняла пакет и отступила в сторону, приглашая её пройти. Она сняла обувь, прошла на кухню и села за тот самый стол. Я раскрыла пакет: внутри оказалась картонная коробка с прозрачной крышкой, а под ней — аккуратный торт, украшенный ягодами.
— Очень красивый, — сказала я. — Сейчас поставлю чайник.
Дочь отрицательно покачала головой.
— Я не хочу есть. Просто заехала отдать. И ещё кое-что спросить.
Я села напротив неё. Она смотрела на меня пристально, почти так же, как в детстве, когда собиралась попросить о чём-то важном и заранее боялась отказа.
— Мам, ты теперь всё время будешь так себя держать? — спросила она. — Я хочу, чтобы ты звонила мне, как раньше. Чтобы спрашивала, как у меня дела. Чтобы приезжала, когда захочешь, а не только если есть какой-то повод. Я чувствую, будто между нами выросла стена, и совершенно не понимаю, как её разобрать.
Я положила руки на стол и сцепила пальцы.
— Эта стена не между нами, — тихо ответила я. — Она во мне. Теперь я каждый раз думаю: вдруг скажу что-то не то, приду не вовремя, сделаю лишний шаг — и ты снова меня отодвинешь. Мне проще стать незаметнее, чем однажды почувствовать, что я потеряла тебя окончательно.
— Мам, ты меня не потеряешь, — сказала она твёрдо, даже с нажимом. — Ты же моя мама. Как вообще можно тебя потерять?
— Взрослые дети теряют родителей не только тогда, когда родителей уже нет рядом, — произнесла я. — Можно жить в одном городе, созваниваться, видеться — и всё равно стать ненужной. Вот это страшнее всего: оказаться лишней для собственного ребёнка.
Дочь закрыла лицо ладонями. Несколько секунд она сидела неподвижно, потом медленно убрала руки и посмотрела прямо на меня. Глаза у неё оставались сухими, но по щекам пошли неровные красные пятна. Она выпрямилась, будто наконец решилась сказать самое главное.