Без всякого предупреждения. Я распахнула дверь — а она стоит на пороге. Даже без куртки, хотя утро было зябкое, в одной тёплой кофте. По всему было видно: приехала откуда-то из центра, верхнюю одежду, наверное, оставила в машине.
— Можно? — спросила она, но ответа ждать не стала.
Прошла в прихожую, наклонилась, расстегнула свои ботильоны и поставила их аккуратно, ровно, носами к двери. Эту её манеру я узнала бы с закрытыми глазами.
Я молча пошла на кухню и включила чайник. Вода сначала загудела, потом щёлкнул выключатель. Ей я заварила ромашку в большой чашке, себе — крепкий чёрный чай с бергамотом. Мы сели напротив друг друга. Дочь долго вертела кружку в ладонях, будто не решалась начать, а потом всё-таки сказала:
— Я не собиралась тебя задевать. Ты же понимаешь, у нас там правда компания своеобразная. Почти все с моей работы, людям в основном по тридцать — тридцать пять. Разговоры свои, шутки свои, половину вообще без контекста не понять. Ты бы просто просидела весь вечер и заскучала.
Я сделала небольшой глоток и спокойно ответила:
— Ты поступила честно. Сказала как есть. Это лучше, чем позвать человека для вида, посадить где-нибудь сбоку и дать ему почувствовать себя лишним.
Она подняла на меня глаза.
— То есть ты из-за этого мне не звонишь?
— Я не звоню потому, что принимаю твоё решение, — сказала я. — Ты объяснила, что я туда не подхожу. Я услышала. Дети взрослеют, у них появляются свои круги, свои разговоры, своя жизнь. Это нормально. Я не имею к этому отношения. Если понадоблюсь — я рядом. Но лезть туда, куда меня не зовут, не стану.
Дочь отодвинула чашку и заговорила торопливо, почти захлёбываясь словами. Сказала, что я всё поняла не так. Что речь шла только о том вечере и только о конкретной компании. Что я не должна была воспринимать это настолько серьёзно. Что она вовсе не собиралась вычёркивать меня из своей жизни. Я слушала её до конца, не перебивая. Потом спросила:
— А как мне надо было отреагировать? На следующий день позвонить и уточнить, не изменила ли ты мнение? Или надуться, устроить сцену и заставить тебя оправдываться? Я выбрала третий способ. Самый спокойный. И, между прочим, самый удобный для тебя.
Она осеклась. Я тоже больше ничего не сказала. На кухне повисла тишина, только холодильник ровно гудел где-то у стены.
Потом дочь уехала. Я сполоснула чашки, вытерла столешницу, поставила всё на места. В тот вечер я, кажется, впервые за много дней не стала включать телевизор даже фоном. Легла раньше обычного, но сон не приходил. Я лежала в темноте и слушала, как за окном изредка проезжают машины.
На другой день я отправилась в районную библиотеку на занятие. Там дважды в месяц собирался кружок лоскутного шитья. Ходила я туда не потому, что так уж обожала рукоделие, а чтобы не сидеть всё время дома среди стен. Женщины за большим столом привычно обсуждали припуски, спорили о строчках и выкройках. Кто-то принёс печенье, испечённое дома. О дочери меня никто не расспрашивал, и я сама о нашем разговоре не упоминала.
Через пять дней она снова набрала меня. Я как раз стояла в прихожей, натягивала куртку и собиралась идти в поликлинику за выпиской.
— Мам, я соскучилась, — произнесла она усталым голосом. — Ты можешь просто поговорить со мной? Не вот в этом своём режиме «я не мешаю», а нормально, по-человечески.
Я сняла куртку, опустилась на обувницу и несколько секунд молчала.
— Я тоже скучаю, — сказала наконец. — Просто теперь не очень понимаю, как с тобой разговаривать, чтобы снова не оказаться где-то лишней. Ты сама провела черту. Я её приняла.
— Господи, мам, да какая ещё черта! — почти выдохнула она, и я поняла, что сейчас она начнёт объяснять всё заново.