— Ты обязана приехать. Я заболела.
Всего несколько слов. Без приветствия. Без вопроса, как я живу. Без малейшего «прости».
Просто короткое сообщение — и уверенность, что я сразу всё брошу.
Я минут пять не сводила глаз с телефона. Потом перевернула его экраном вниз и пошла на кухню ставить кофе. Пока в чайнике шумела вода, я стояла у окна. Во дворе медленно качались голые ветки, сосед выводил пса на поводке, февральский день выглядел самым обыкновенным. Снаружи всё казалось тихим, ровным, почти мирным.
Мне сорок три. Моя мать заболела. А я не поехала.
Когда люди слышат об этом, они обычно разделяются на две стороны. Одни говорят: «И правильно, ты ей ничего не обязана». Другие смотрят так, будто я совершила что-то непростительное, и произносят: «Но это же мать. Другой у тебя нет».
Да, другой нет. Именно поэтому я и хочу рассказать всё с самого начала. А дальше пусть каждый делает выводы сам.
Отец ушёл, когда мне исполнилось три года. С тех пор мать постоянно повторяла нам с сестрой, что ради нас отказалась от всего: от молодости, от карьеры, от личного счастья. Мы должны были быть благодарны — это даже не обсуждалось. Такое ощущение жило в доме всегда, как запах старой мебели или сквозняк из окна.
Валерия старше меня на четыре года. Отличница, разумница, первая мамина помощница. «Золотой ребёнок» — так я до сих пор называю её про себя. Не от злости. Просто иначе это не сформулировать.
По-настоящему разницу я почувствовала лет в тринадцать. Тогда я впервые за полгода получила пятёрку по математике. Не случайно получила — я три недели над этим сидела. Вечерами решала задачи, пересказывала условия соседке Дарье, чтобы самой лучше разобраться, приставала к учительнице с вопросами и выписывала объяснения в отдельную тетрадь. Домой я пришла почти счастливая и положила дневник перед матерью.
— Посмотри.
Она оторвалась от телевизора, взяла дневник, задержала взгляд на странице буквально на несколько секунд.
— У Валерии в твоём возрасте по всем предметам были пятёрки, — сказала она и снова повернулась к экрану.
Я молча забрала дневник и ушла к себе.
Тогда я ещё пыталась себя утешить. Думала: она устала, не в настроении, завтра всё будет иначе. Но никакого «завтра» так и не наступило.
Мать работала бухгалтером и почти все вечера проводила дома. Но мне с уроками она не помогала никогда. Я хорошо помню, как подходила к ней с тетрадями: то дроби не получались, то приставки путались, то задачи про бассейны и поезда ставили в тупик. Она смотрела на меня усталым взглядом и неизменно отвечала:
— Ты же неглупая. Сама поймёшь.
С Валерией всё выглядело совсем по-другому. Они садились за стол вместе, раскладывали учебники, мать водила пальцем по строкам, объясняла, уточняла, терпеливо возвращалась к непонятному. Иногда я заглядывала в дверной проём и просто наблюдала. Потом тихо уходила обратно в свою комнату.
В шестом классе я написала сочинение об осени. Учительница поставила пятёрку и даже прочитала его вслух перед всем классом. Я летела домой окрылённая, хотела поделиться радостью. Мать выслушала меня и посмотрела поверх очков.
— Неплохо. Только у тебя за четверть по алгебре тройка. Вот об этом лучше подумай.
Я и думала. Уже тогда — слишком о многом.
В восьмом классе мать купила Валерии новый портфель: дорогой, красивый, коричневый, с аккуратными замочками. Мне сказала:
— Твой ещё приличный, зачем менять?
Мой портфель был у меня с третьего класса. Застёжка уже почти не держалась, нижний угол протёрся до дырки. Я сама зашила его нитками похожего цвета. Мать этого даже не заметила. Валерия заметила. Посмотрела на мой портфель и тихо сказала:
— Ну ты даёшь.
Без насмешки, без злорадства. Просто констатировала факт. Она ведь тоже не выбирала, какой именно дочерью родиться в нашей семье.
В девятом классе меня направили на олимпиаду по русскому языку. Нужно было ехать в другой район, и я попросила у матери деньги на автобус. Она даже не подняла головы:
— Возьми сдачу после хлеба.
Сдачи действительно хватило. Я съездила, заняла второе место и привезла грамоту. Положила её на кухонный стол. Мать взяла листок, пробежала глазами и вернула обратно.
— Валерия в школе тоже побеждала. И что?
К тому времени я уже понимала: похвалы не будет. И почти перестала её ждать.
Три года подряд я оставалась после уроков в школьной библиотеке и делала домашние задания там. Домой с вопросами больше не шла. Ответ был известен заранее.
Тот случай с сочинением об осени почему-то особенно прочно засел в памяти. Учительница тогда не просто похвалила меня — она читала мой текст всему классу, а я сидела и чувствовала, что во мне наконец увидели что-то хорошее. Я прибежала домой с этим чувством, как с драгоценностью. А дома снова услышала только про тройку по алгебре. И тогда поняла: даже если меня заметит кто угодно, мать всё равно найдёт место, где я недостаточно хороша.
Седьмой, восьмой, девятый классы прошли под одним и тем же знаком: справляйся сама. С учёбой, с обидами, со страхами, с тем, что внутри болит и не имеет названия. Разговаривать дома о личном было бессмысленно. Мать вроде бы слушала, но как-то мимо, словно мои слова шли не на той частоте.
Зато Валерию она слышала прекрасно. Через стену я часто улавливала их разговоры. Сестра рассказывала о подруге, которая её обидела, о какой-то ссоре, о переживаниях. Мать советовала, утешала, смеялась вместе с ней. Они могли говорить часами.
Я стала всё реже заходить в гостиную.
Когда Валерия готовилась поступать в вуз, мать наняла ей репетиторов. За год подготовки ушло шестнадцать тысяч гривен. Цифру я запомнила точно: случайно услышала, как мать обсуждала это по телефону с тётей Тамарой.
— Зато поступит наверняка, — говорила она.
Когда пришла моя очередь, никто никаких занятий мне не предложил. Я даже не просила. Не потому, что была слишком гордая. Просто ответ мне был ясен ещё до вопроса.
Я поступила сама. На юридический факультет. На бюджет. Без подготовительных курсов, без репетиторов, без чьей-либо поддержки.
Когда я сказала об этом матери, она лишь кивнула.
— Куда?
— На юридический.
— М-м. Валерия говорила, что юристам сейчас трудно с работой.
Ни «молодец». Ни «я рада за тебя». Ничего похожего. Только снова: «Валерия говорила». Будто именно сестра была главным экспертом по моей жизни, а не я сама.
Мне казалось, что сейчас она могла бы выбрать любую другую фразу.