хоть одну тёплую фразу? Хоть раз за все годы?
Но, похоже, не могла.
Спустя неделю я сложила свои вещи и переехала в студенческое общежитие. Мать не плакала, не удерживала, не звонила ни на следующий день, ни через день. Я сидела на тесной кровати в комнате, где нас было четверо, смотрела на две сумки со всем своим нехитрым имуществом и пыталась осознать: всё, началось что-то новое. Хорошо это будет или плохо — я ещё не понимала. Но само слово «новое» уже казалось мне спасением.
Валерия набрала меня на третий день.
— Ну как ты там?
Мне было приятно. Я до сих пор помню этот звонок именно потому, что он оказался единственным.
С матерью потом мы созванивались редко — раза три, максимум четыре в год. Перед Новым годом. В мой день рождения. В её. Иногда ещё восьмого марта. Разговоры всегда были короткими, сухими, минут на десять.
— Как у тебя?
— Всё нормально.
— Работа есть?
— Есть.
— Ну хорошо. Пока.
Три-четыре разговора за год. И так двадцать лет. Если посчитать, выходит каких-то шестьдесят или семьдесят бесед за половину жизни. Ни внезапного приезда. Ни звонка в обычный вторник просто спросить, жива ли я, как держусь, о чём думаю. Только даты, только поводы, только привычная обязанность.
В двадцать четыре я вышла замуж за Андрея. Познакомились мы на работе, потом два года встречались. Он был из тех людей, рядом с которыми спокойно: добрый, сдержанный, надёжный. Не бросал громких обещаний, не говорил лишнего, не изображал из себя того, кем не был. Таких мужчин, как я уже понимала, встречается не так уж много.
Мать я на свадьбу пригласила. Отправила приглашение заранее, почти за два месяца. Потом звонила, уточняла, спрашивала, не нужно ли помочь с дорогой, с билетами.
— Конечно, приеду, — отвечала она каждый раз.
За три дня до свадьбы телефон зазвонил сам. Это была мать.
— Наталья, прости, — сказала она усталым голосом. — Давление подскочило. Врач сказал, что мне нельзя далеко ехать.
— Мама, там же всего четыре часа поездом.
— Четыре туда и четыре обратно. Я не выдержу.
И она не приехала.
Валерия приехала. Тётя Тамара приехала. Даже мамины знакомые, которые видели меня пару раз в жизни, прислали открытку и букет. А мать — нет.
Мы сидели за свадебным столом: я и Андрей, гости, светлый зал в небольшом арендованном кафе, музыка, поздравления, бокалы, тосты. Возле места тёти Тамары пустовал стул. Я заметила его ещё на входе, но сразу сделала вид, будто ничего не увидела. Так было легче. Иногда притвориться равнодушной проще, чем признаться себе, что внутри опять что-то надломилось.
Позже, уже случайно, от тёти Тамары я узнала: на свадьбу Валерии мать добиралась двенадцать часов автобусом, через два города, с пересадкой. Ещё и пирог в пакете везла, чтобы «своё, домашнее». Тогда, видимо, давление никак не мешало. Тогда здоровье оказалось крепким, дорога — терпимой, а повод — достаточно важным.
В тот вечер Андрей, когда мы танцевали, наклонился ко мне и негромко произнёс:
— Ты ни в чём не виновата.
Я это понимала. Разумом — да. Но боль от этого никуда не исчезала. Не из-за обиды на весь мир, не из-за уязвлённой гордости. Просто мне очень хотелось, чтобы мама хоть один раз оказалась рядом. Не всегда. Не постоянно. Хотя бы раз.
Через полгода после свадьбы, на новогоднем застолье у тёти Тамары, мать вдруг посмотрела на меня через стол и спросила:
— Ну что, Андрей твой как? Работает нормально?
— Да, работает.
Она поджала губы.
— Смотри. Мужчины нынче ненадёжные. Запомни это.
Андрей сидел рядом. Он всё прекрасно услышал, но сделал вид, будто разговор прошёл мимо него.
Я только улыбнулась и не ответила. Однако эти слова запомнила.
С того застолья мы ушли минут через двадцать. Я встала, взяла пальто и тихо сказала Андрею:
— Поехали.
Он не стал спрашивать почему и не пытался меня остановить. В такси я смотрела в тёмное окно и думала: вот оно как. Она даже не поняла, что я ушла. Впрочем, когда она вообще замечала, что со мной происходит?
Поняла она только потом. Через два дня позвонила и спросила, почему мы так рано уехали.
— Устала, — ответила я.
— А-а, — протянула мать.
И больше к этому не возвращалась. А я возвращалась. Мысленно — ещё очень долго.
Мы с Андреем прожили вместе восемь лет. За все эти годы мать ни разу не поинтересовалась, как он себя чувствует, как у него дела, что у нас происходит. Ни разу не позвонила ему на день рождения. Когда родился Матвей, она приехала всего один раз — на три дня. Подержала внука на руках, сказала своё привычное «ну и хорошо» и уехала.
Потом снова всё вернулось к прежнему графику: три-четыре звонка в год. Матвей рос, менялся, учился говорить, потом читать, пошёл в школу. А мать его не знала. Совсем. Она не знала, как зовут его лучшего друга, какие книги он любит, что просит на завтрак, чего боится, чему радуется. Не знала — и, кажется, не особенно стремилась узнать.
Я смотрела на это и однажды поймала себя на простой мысли: а почему она должна знать его, если даже меня по-настоящему никогда не знала?
В тридцать два года я развелась.
Не было одной громкой причины, после которой всё рушится в один день. Просто годами накапливались мелочи — десятки маленьких трещин, которые в какой-то момент складываются в пропасть. Без измен, без криков, без грязных выяснений. Мы с Андреем просто стали чужими людьми и смогли честно это признать. Хорошо, что расстались без ненависти. Плохо, что другого выхода уже не осталось.
Матвею тогда было семь. Он остался жить со мной.
Я позвонила матери и сказала, что мы с Андреем разводимся.
В трубке повисла тишина. Секунд десять, может, больше. Потом мать произнесла:
— Я так и знала.
Всего три слова. Не «как ты?». Не «держись». Не «тебе нужна помощь?». Не «приезжай, поговорим». Просто: «я так и знала». Будто она всё это время терпеливо ждала, когда её предчувствие подтвердится, и теперь наконец получила доказательство своей правоты.
— Хорошо, мама. Пока, — сказала я и отключилась.
После этого был месяц одиночества. Матвей утром уходил в школу, я — на работу. Вечерами я готовила ужин на двоих и думала, как объяснить сыну, что папа теперь живёт отдельно, но не перестал быть папой. Думала, где взять силы на следующий день. Ночами просыпалась, лежала без движения и смотрела в потолок. Знаете это состояние, когда жизнь уже разделилась на «до» и «после», а ты сама ещё не понимаешь, в какой части находишься?
От матери звонков не было. Ни через неделю, ни через две. Я сама не звонила — ждала. Глупо, наверное, но ждала, что она вдруг наберёт первая. Просто так. Потому что у её дочери случилась беда, потому что всё изменилось, потому что человек лежит ночью с открытыми глазами и не знает, как жить дальше. Мать ведь могла позвонить. Могла.
Но не позвонила.
Тётя Тамара звонила. Подруга Наташа набирала дважды. Даже бывший коллега написал сообщение и спросил, как я держусь. Мать — нет.
Через месяц был день рождения тёти Натальи. Собрали большой стол, съехалась почти вся родня.