Мама замолчала. Пауза длилась всего несколько секунд, но показалась длинной.
Потом она произнесла:
— У тебя всегда был непростой характер.
— До свидания, мама.
Я отключила звонок.
Ещё какое-то время я сидела, сжимая телефон в ладони, и не могла поверить, что действительно это сделала. Сказала. Не прокрутила в голове, не проглотила, не отложила на потом, а произнесла вслух то, что носила в себе месяцами.
Было ли страшно? Да, немного.
Но облегчение оказалось сильнее страха.
Мама не набрала меня снова. Ни на следующий день. Ни через неделю. И это молчание тоже было ответом.
В феврале этого года я была на работе: сидела за столом, разбирала бумаги, сверяла какие-то отчёты. Телефон коротко завибрировал.
Сообщение от мамы:
«Ты должна приехать. Я заболела».
Я прочитала один раз. Потом второй. Положила телефон экраном вниз и попыталась вернуться к документам. Но буквы расплывались, мысли всё равно возвращались к этим трём словам: «ты должна приехать».
Минут через десять я всё-таки взяла телефон и позвонила.
— Мама, что произошло?
— Инсульт, — сказала она. — Врачи говорят, лёгкий. Но правая рука плохо работает. Ходить тяжело. Мне нужен уход.
— Ты сейчас в больнице?
— Нет. Позавчера выписали. Я дома. Валерия приехать не может: далеко, работа, дела. Значит, приезжай ты. Поживёшь здесь, пока я не восстановлюсь. Будешь помогать.
— Ты обсуждала с врачами реабилитацию? После инсульта ведь есть программы, занятия, специалисты…
— Какие ещё программы? — перебила она. — У меня есть ты. Ты моя дочь. Ты обязана.
Она сказала это без крика, без злости, почти буднично. Как будто не требование выдвинула, а озвучила очевидное правило, записанное где-то в законе: дочь должна.
— Хорошо, мама, — ответила я. — Я тебе перезвоню.
После разговора я долго смотрела в пустую стену перед собой.
Следующие несколько дней я не принимала решений сгоряча. Сначала стала выяснять всё по существу. Позвонила в больницу, нашла врача, который её вёл, поговорила с ним. Инсульт действительно был лёгким. При нормальной реабилитации движения должны были постепенно восстановиться. Нужны были упражнения, контроль давления, режим, помощь в быту. Врач сказал, что за три-шесть месяцев при правильном уходе можно ждать заметного улучшения.
Это не был полный паралич. Не беспомощность навсегда. Не состояние, когда человек вообще не может оставаться без круглосуточной помощи.
Для меня это имело значение.
Потом я стала искать сиделку в её городе. Нашла три варианта, прочитала отзывы, поговорила с двумя женщинами по телефону. Одна из них пять лет ухаживала именно за людьми после инсульта. О ней хорошо отзывались несколько семей. Стоимость — шестнадцать тысяч гривен в месяц.
Я была готова взять на себя половину. Восемь тысяч гривен ежемесячно. Это было в два раза больше, чем я раньше переводила маме.
Я снова ей позвонила.
— Мама, я нашла хорошую сиделку. У неё опыт с такими пациентами, хорошие рекомендации. Я готова каждый месяц оплачивать восемь тысяч гривен.
— Чужая женщина в моей квартире? — сразу сказала мама. — Нет. Никогда. Ты дочь. Ты и должна приехать.
— Мама, у меня работа. У меня Матвей. Я не могу просто взять и переехать к тебе на несколько месяцев.
— Возьми отпуск.
— На полгода отпуск не дают.
— Тогда уволься. Потом другую работу найдёшь. Я же твоя мать.
— Я не буду увольняться, мама.
На другом конце линии стало тихо. Потом она произнесла:
— Ты жестокая. Я давно это поняла. В тебе всегда было мало тепла.
Я слушала и ждала, пока она закончит. Удивительно, но в тот момент у меня не дрожали руки. И голос не сорвался. Наверное, потому что решение внутри уже созрело за те несколько дней, пока я разговаривала с врачами, считала деньги и искала варианты помощи.
— Мама, я к тебе не перееду, — сказала я. — Предложение с сиделкой остаётся. Если ты не хочешь пускать в дом постороннего человека — это твоё решение. Но моё решение — не ломать свою жизнь там, где я не обязана этого делать.
— Не обязана? — её голос стал резче. — Я тебя родила!
— До свидания, мама.
Я завершила звонок.
Руки затряслись уже потом. Когда никто не видел. Я вышла на лестничную площадку и стояла там минут десять, просто дышала. Не плакала, не всхлипывала — только пыталась ровно вдыхать и выдыхать.
Правильно ли я поступила? Не знаю.
Хорошо ли? Тоже не уверена.
Но впервые за всю жизнь я сказала «нет» и не развалилась на части.
Через два дня позвонила тётя Тамара.
— Наталья, ну как же так можно, — начала она. — Это же мать. Она болеет.
— Тётя Тамара, я предложила оплачивать половину сиделки.
— Она не хочет чужого человека рядом.
— Я понимаю.
— Но ты же дочь.
— Я не могу переехать.
— Ты хоть представляешь, что люди скажут?
— Представляю.
Она ещё долго говорила. Про долг, про совесть, про то, что потом будет поздно. Я слушала, отвечала коротко, в конце сказала, что подумаю, и попрощалась.
Только думать мне уже было не о чем.
Прошло три недели.
Мама всё-таки согласилась на сиделку. Насколько я поняла, тётя Тамара нашла женщину через знакомых. Кто именно оплачивает остальное и сколько — мне никто не объяснял.
Я перевела маме восемь тысяч гривен и написала: «Готова отправлять такую сумму каждый месяц».
Ответа не пришло.
Однажды вечером, когда мы с Матвеем ужинали, он вдруг спросил:
— Мам, а почему ты не едешь к бабушке?
Я на секунду задумалась. Не стала придумывать красивую версию.
— Потому что она не попросила меня приехать, — сказала я. — Она потребовала.
Матвей кивнул. Немного помолчал.
— Понятно, — сказал он.
И мы продолжили есть.
После ужина он ушёл к себе, а я осталась на кухне с чашкой чая. Сидела и вспоминала тот вечер после юбилея тёти Натальи. Десять лет прошло. Матвею тогда было семь. Я уложила его спать, а он спросил, почему мы уехали. Я ответила: «Просто немного устала».
Он уже тогда всё почувствовал. Просто был слишком маленьким, чтобы задавать взрослые вопросы.
Теперь он вырос. И всё понял сразу.
Иногда по ночам я лежу без сна и думаю: а вдруг я ошибаюсь? Вдруг однажды пожалею? Может, нужно было хотя бы на месяц приехать. Разве я не могла? Разве это было бы так невозможно? Время ведь потом не вернуть.
Может быть, я и правда буду жалеть.
Честно — я не знаю.
Но есть вещи, которые я знаю точно.
Двести сорок тысяч гривен — столько я отправила маме за пять лет, и за всё это время ни разу не услышала простого «спасибо».
Шестьдесят тысяч гривен — столько ушло на квартиру Валерии, которая даже не позвонила мне после этого.
Семьдесят шесть тысяч восемьсот гривен — столько я отдала психологу, чтобы научиться жить с тем, что чувствую, и не считать себя виноватой за каждый вдох.
Три-четыре звонка в год — так выглядело наше общение почти двадцать лет.
Моя свадьба прошла без матери.
За столом сидели двенадцать человек, а в памяти всё равно остался её голос: «Я так и знала».
Гречку я купила не ту.
Телефон настроила — «ну хоть на что-то пригодилась».
«Ты должна» — это не любовь.
Любовь я бы, наверное, узнала. Хотя бы по описанию.
Я перегнула? Или наконец поступила правильно?