к которому примешивалась древесная пыль. Ольга направилась в свой сектор — туда, где стояли сухие строительные смеси: три длинных ряда стеллажей, уходящих почти до потолка. Каждая ячейка была промаркирована артикулом. В маленьком углу за фанерной перегородкой на рабочем столе лежали накладные за выходные — четыре листа, густо исписанные синей шариковой ручкой.
Её сменщик, молодой парень Кирилл, сидел над терминалом и безуспешно пытался заставить его загрузиться.
— Ольга, привет. Хорошо, что ты пришла. Я уже полчаса с ним мучаюсь.
— Давай сюда, — сказала она, забирая устройство.
Она выключила терминал, снова запустила, набрала операторский код. Спустя минуту экран мигнул и наконец выдал список позиций.
— Готово. Держи. Что у нас по отгрузке?
— До обеда три машины, — ответил Кирилл, с облегчением принимая терминал обратно. — Цемент, штукатурка и клей для плитки. Водители уже стоят у рампы.
Ольга молча кивнула, взяла стопку накладных и пошла смотреть, подготовлены ли поддоны. День сразу вошёл в обычный ритм — ровный, понятный, почти успокаивающий. Здесь всё подчинялось порядку: товар лежал там, где должен был лежать, номера партий совпадали с бумагами, сроки годности не вызывали вопросов.
В обеденный перерыв она сидела в комнате отдыха и ела бутерброд с сыром, запивая его остывшим чаем. За соседним столом водители спорили, как лучше починить фуру. Кирилл, улыбаясь в телефон, переписывался с девушкой. На полке хрипела старая магнитола, поймавшая местную радиостанцию: диктор говорил о погоде, потом перешёл к городским новостям.
Ольга смотрела на настенный календарь и думала о следующем воскресенье. Мать, как всегда, будет ждать её к обеду. Интересно, позвонит заранее? Или снова просто станет сидеть дома и молча рассчитывать, что дочь появится сама?
Телефон завибрировал на столе. Пришло сообщение от матери:
«Андрей сказал, ты вчера ушла и даже не попрощалась. Что произошло?»
Ольга несколько секунд смотрела на эти слова. Потом открыла ответ и напечатала:
«Я устала, мам. Очень. И мне стало больно от того, что за целый день со мной никто по-настоящему не заговорил. Ни одного вопроса. Меня заметили только тогда, когда понадобилось убрать со стола».
Ответ появился почти сразу.
«Ты всё себе накручиваешь. Мы всегда рады, когда ты приходишь. Но если ты сидишь и молчишь, кто должен тебя разговорить? Ты взрослая женщина, Ольга, а не ребёнок. Хочешь внимания — скажи об этом».
Ольга перечитала сообщение один раз. Потом ещё раз.
Хочешь внимания — скажи.
Значит, вот как это должно было работать. Всё это время ей полагалось просить. Просить, чтобы у неё спросили, как прошла неделя. Просить, чтобы кто-то поинтересовался её жизнью. Просить, чтобы её существование замечали не только в тот момент, когда нужно собрать тарелки и отнести их на кухню.
Она представила, как в следующее воскресенье входит в квартиру матери, садится за стол и произносит:
«Я хочу, чтобы вы спросили, как у меня дела. Хочу, чтобы вам было интересно, чем я живу. Хочу сидеть рядом с вами, а не на краешке, будто я здесь временно. И не хочу быть человеком, который только разливает компот, подаёт хлеб и потом моет посуду».
От одной этой воображаемой сцены внутри стало холодно. Потому что продолжение она знала заранее. Мать удивлённо поднимет брови. Андрей усмехнётся и скажет: «Оль, ты чего, обиделась?» Екатерина демонстративно уткнётся в телефон, давая понять, что семейные разборки её не касаются.
И главное — после всего этого ничего не сдвинется с места. Потому что для них никакой проблемы не было. Ольга являлась привычной деталью воскресного обеда. Такой же, как блюдо с уткой, салатник на середине стола или кувшин с компотом. Если она исчезала — её обвиняли в равнодушии. Если приходила — ею просто пользовались.
Вечером Андрей позвонил.
— Слушай, Оль, мама сказала, ты вчера странно ушла. Что у вас там опять?
— Ничего «опять», — тихо ответила она. — Я просто ушла.
— Ну так не уходят. Без «до свидания», без объяснений. Мама расстроилась.
Ольга помолчала, глядя в окно кухни.
— Андрей, когда ты в последний раз спросил меня о чём-нибудь? Не про соль, не про хлеб, не про то, где лежит нож. А обо мне.
— В смысле? — он явно не понял.
— В прямом смысле. Когда ты интересовался, как я живу? Что у меня происходит? Чего я хочу? Как я себя чувствую?
На другом конце несколько секунд было тихо. Потом Андрей фыркнул:
— Ну ты загнула. Мы же семья. Зачем каждый раз спрашивать? Если что-то важное случится, ты сама расскажешь.
— А если ничего страшного не случается? Если я просто живу — тебе это не интересно?
— Оль, я за день на работе так наговорюсь, что вечером мне уже только тишины хочется. Не до расспросов, правда. Ты это… не накручивай. Приезжай в воскресенье, мама ждёт.
Он отключился, даже не попрощавшись.
Ольга опустила телефон на стол и посмотрела на календарь, прикреплённый магнитом к холодильнику. До воскресенья оставалось четыре дня.
В пятницу ей выпала ночная смена — с восьми вечера до восьми утра. Ночью склад казался почти пустым. Где-то у ворот дежурила охрана, в дальнем конце двое грузчиков собирали заказы для утренней отгрузки. Ольга сидела за компьютером и сводила остатки по накладным за месяц.
Цифры не сходились по двум позициям: не хватало трёх мешков цемента и восьми упаковок затирки. Она подняла все документы, заново сверила журнал возвратов, проверила базу, сравнила номера партий. Ошибка нашлась ближе к трём ночи: водитель перепутал накладные и отвёз часть товара не на тот объект. Пришлось звонить прорабу, объяснять ситуацию, договариваться о возврате и заново оформлять документы.
Домой она добралась в субботу около половины десятого утра. Приняла душ, что-то быстро съела и легла спать. Проснулась только в пять вечера — с тяжёлой головой и сухостью во рту.
На экране телефона висел пропущенный вызов от матери. Ольга перезвонила.
— Ты завтра приедешь? — спросила мать сразу, без приветствия.
— Не знаю.
— Как это — не знаешь? Ты будешь или нет? Мне надо понимать, на сколько человек готовить.
— Готовь на четверых, — сказала Ольга. — Меня не будет.
В трубке повисла пауза. Когда мать заговорила снова, голос у неё был уже другой — не обиженный, а растерянный.
— Ты серьёзно?
— Да, мам. Я завтра не приеду. И в следующее воскресенье тоже. Я устала быть частью обстановки.
— Какой ещё обстановки? Что ты такое говоришь?
— Я говорю о том, что когда я приезжаю, меня будто нет. Когда уезжаю — меня обвиняют. Пока я рядом, со мной почти не разговаривают. Стоит мне не появиться — сразу получается, что я бросила семью. Мне сорок семь лет, мам. Я больше не хочу доказывать, что я живой человек.
Мать молчала.
— Я подумаю, — наконец произнесла она. — Но ты всё равно неправа. Я всегда к тебе хорошо относилась. Это ты сама держишься в стороне и не хочешь быть ближе к семье.
— Я приезжала каждое воскресенье три года, — медленно сказала Ольга, стараясь не сорваться. — Три года подряд. Сто пятьдесят шесть воскресений. Я мыла посуду, помогала готовить, вытирала стол, выносила мусор, сидела с детьми, разбирала антресоли, двигала мебель. За три года вы ни разу по-настоящему не спросили, как у меня дела. Вы даже не заметили, что я ездила во Львов. Вы не помните дату моего рождения — вам о ней напоминает соцсеть. Я не мебель, мам. Мебель молчит. А я говорю. Просто вы меня не слышите.
Она замолчала, потому что дыхание сбилось. Сердце билось так сильно, будто поднялось к самому горлу.
— Я тебя услышала, — после долгой паузы сказала мать. — Но всё равно считаю, что ты преувеличиваешь. Завтра жду тебя к двум.
— Я не приеду.
Ольга завершила звонок и ещё долго