Женщины в длинных пёстрых платьях, ребятишки у обочин, крошечные лавки, пальмы, облупленные старые здания и сверкающие новостройки — всё это проносилось мимо так быстро, что я едва успевала рассматривать.
Потом дорога пошла вдоль океана. Когда между домами вдруг открылось огромное пространство воды, я почти сразу попросила Андрея притормозить.
— Атлантику впервые видишь? — усмехнулся он.
— Впервые.
Мы вышли из машины. С океана тянуло влажным ветром, вода под солнцем казалась не синей, а серебристой, будто кто-то рассыпал по ней тонкую фольгу. Я стояла молча и смотрела, не в силах отвести глаз, пока Андрей не тронул меня за плечо.
— Поехали. Ты сейчас прямо здесь стоя заснёшь.
Поселили меня в закрытом жилом комплексе с охраной. Квартира оказалась скромной, зато вполне удобной: кондиционер, кровать, шкаф, нормальная кухня, небольшой балкон. На балконе — пластиковый столик и пара стульев.
В тот первый вечер я сходила за продуктами, долго стояла под душем, смывая с себя дорогу, а потом сидела одна в непривычной тишине.
Никто не спрашивал, почему ужин ещё не готов. Никто не поворачивал в замке свой ключ. Никто не напоминал мне, что я здесь на птичьих правах.
Я включила тихую музыку, разобрала чемодан и вдруг поймала себя на странной мысли: мне не с кем спорить, не перед кем оправдываться и нечего доказывать. И это ощущалось почти роскошью.
Первые рабочие недели дались тяжело. Местную речь я улавливала плохо, пациенты говорили быстро, переводчик не всегда успевал передавать всё дословно. Приходилось по нескольку раз возвращаться к одним и тем же вопросам: где болит, когда началось, что уже принимали, была ли температура, есть ли хронические болезни.
Но медицина, как оказалось, везде остаётся медициной. Когда человеку плохо, он смотрит на врача одинаково — настороженно, внимательно, с надеждой и страхом одновременно.
Я принимала детей, взрослых, сотрудников разных фирм. Иногда меня брали в выездную бригаду — мы ехали в такие места, откуда до ближайшей больницы было несколько часов пути. По дороге я видела слонов, носорогов, крокодилов и другую африканскую живность, о которой раньше знала только по передачам.
За пределами Луанды всё выглядело совсем иначе. Красная земля, беспощадное солнце, простые дома, дети, которые сначала прятались за взрослыми, а потом осмелевали, смеялись и бегали вокруг нашей машины.
Однажды к нам привели пожилого мужчину, которого укусил бегемот. Он сидел под навесом, терпеливо ждал и всё время через переводчика извинялся за то, что отнимает у нас время. Я попросила передать ему, что он никому не мешает и что мы здесь именно для этого. Старик долго смотрел на меня, потом медленно кивнул.
После таких поездок я возвращалась вымотанная до предела, но с каким-то правильным чувством внутри. Мне нравилось, что я нужна не потому, что умею варить суп, мыть полы или создавать кому-то домашний уют. Я была нужна как специалист. Как врач.
В конце первого месяца пришла зарплата. Я открыла банковское приложение и несколько раз пересмотрела сумму, будто цифры могли измениться, если моргнуть.
Потом набрала маму.
— Мам, я вам деньги отправила.
— Зачем, доченька?
— Просто помочь. Здесь хорошо платят.
— А тебе самой хватает?
— Хватает. Правда.
Она на несколько секунд замолчала.
— Ты там… счастлива?
Я подошла к окну. Внизу кто-то громко смеялся, за стеной играла музыка, а где-то далеко, за домами, глухо шумел океан.
— Мне хорошо, — ответила я. — Честно.
Слово «счастлива» я тогда произнести не решилась. Оно казалось слишком громким, слишком окончательным. Но хорошо мне было по-настоящему.
Через несколько месяцев я уже перестала отсчитывать дни до окончания контракта. Появились знакомые. Мы выбирались на набережную, ездили купаться, иногда уезжали за город. Я даже купила мотоцикл, чтобы не зависеть от пробок и быстрее добираться до работы.
Особенно мне нравилась вечерняя Луанда. Днём она оглушала — шумом, светом, движением, жарой. А после заката будто смягчалась. В воздухе смешивались запахи моря, жареной рыбы, пыли и нагретого за день асфальта.
Как-то раз мы поехали смотреть скалы за городом. Место оказалось почти нереальным: красная земля, жёлтые и белые каменные глыбы, резкие тени, горячий ветер. Я долго бродила между скалами, фотографировала всё подряд и отправляла снимки маме.
Она ответила почти сразу:
«Очень красиво. Только шляпу надевай».
Я рассмеялась прямо посреди этой красной пустоты.
О Дмитрии я почти не вспоминала. Вернее, не почти — совсем.
Однажды написала бывшая коллега из Полтавы: «Представляешь, твой бывший теперь живёт с таджичкой. У неё пятеро детей. Сейчас шестым от Дмитрия беременна».
Я прочитала сообщение, положила телефон экраном вниз и больше к нему не вернулась.
Мне было безразлично. Абсолютно.
Я не хотела знать, с кем он теперь делит квартиру, ездит ли к нему его мать, завёл ли он тех самых коз или по-прежнему рассказывает всем, что мужчина в доме главный. Всё это больше не касалось моей жизни.
К концу первого года мне предложили продлить контракт и взять часть обязанностей в выездном проекте. Я согласилась почти без раздумий.
Вечером сидела на своём балконе, пила холодный сок и смотрела, как океан постепенно темнеет. Внизу дети плескались у бассейна, кто-то разговаривал по телефону, на соседнем балконе заливисто смеялись.
Я думала о том, как когда-то боялась уйти из чужой квартиры. Тогда мне казалось: сделаю шаг — и всё рухнет. Но ничего не рухнуло.
Я нашла себе жильё. Получила другую работу. Начала нормально зарабатывать. Познакомилась с новыми людьми. Научилась жить одна — и при этом не чувствовать себя одинокой.
А Дмитрий остался где-то очень далеко. Вместе с продавленным диваном, пустыми бутылками, вечно недовольной матерью и козами, которых они всерьёз собирались поселить на балконе.
Если честно, я так и не узнала, поселили они их или нет.
И узнавать больше не хотела.