— Ты тут больше не хозяйка, Дарья, — Денис обвёл взглядом облезлые стены и усмехнулся так, будто уже считал каждую гривну. — На сборы даю неделю. Мне нужны деньги, ждать я не собираюсь.
Он сказал это через два дня после маминых похорон. Я стояла в прихожей, прижимая к себе её старую шаль, пропитанную запахом корвалола, лекарств и той тяжёлой старости, которая годами жила в нашей квартире. Денис ушёл почти сразу: аккуратно прикрыл за собой дверь, будто был здесь не сын, опоздавший проститься с матерью, а покупатель, осмотревший чужую недвижимость. А у меня в голове гулко, как набат, повторялось одно и то же: десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней.
Мама всю жизнь твердила мне одно и то же: «Дарья, ты у меня сильная, ты выдержишь. А Денис… он человек ранимый, его надо беречь». Эта фраза будто стала невидимым правилом, по которому потом выстроилась вся моя судьба. Денис, мой старший брат, «берёгся» в Киеве: пытался делать карьеру, которая постоянно разваливалась на полпути, менял планы, искал себя и каждый раз находил очередное оправдание. А я осталась в нашем небольшом областном городке, потому что всем было удобно считать: Дарья рядом, Дарья справится, Дарья поможет.
Десять лет назад у мамы случился первый инсульт. Тогда даже не возникло обсуждения, кто будет за ней смотреть. Денис позвонил из столицы, долго вздыхал в трубку и перевёл две тысячи гривен.
— Дарья, ты же понимаешь, у меня сейчас проект вот-вот сорвётся, — говорил он таким голосом, будто ему самому ужасно тяжело. — Ты на месте, тебе проще. Я потом приеду. Обязательно.
Он не приехал ни через месяц. Ни через год.
Моя жизнь превратилась в замкнутый круг без выходных и праздников: аптека, каши, перевязки, мытьё, смена белья, ночи без сна под бубнёж телевизора, потому что мама панически боялась тишины. О личной жизни я перестала думать почти сразу. Она оборвалась, едва начавшись. Муж продержался два года, а потом собрал вещи и честно сказал:
— Дарья, я женился на тебе, а не на твоей парализованной матери и постоянном запахе лекарств.
Я не держу на него зла. Наверное, у каждого человека есть предел.
Но самым тяжёлым была не усталость тела. Не боль в спине, не потрескавшиеся руки, не вечная нехватка денег. Гораздо больнее было слышать, как мама, только немного восстановив речь, изо дня в день спрашивала:
— Денис не звонил? Как он там? Наверное, опять на работе надрывается, бедный мой мальчик.
Я кормила её с ложки, переворачивала, чтобы не было пролежней, покупала лучшие мази, отдавая почти всю зарплату, стирала, мыла, терпела её капризы и страхи. А она смотрела мимо меня — в окно, в телефон, в пустоту — и ждала его. Для неё я была чем-то само собой разумеющимся: как стул, как стена, как воздух в комнате. Не дочь, не человек, а функция. А Денис оставался праздником, который всё никак не наступал.
Три года назад маме стало совсем плохо. Однажды, в редкий ясный час, когда сознание ненадолго вернулось к ней, она попросила вызвать нотариуса.
— Хочу, Дарья, чтобы всё было по совести, — прошептала она и сжала мою ладонь своей сухой кистью, похожей на птичью лапку.
Тогда внутри у меня что-то дрогнуло. Не от жадности. Нет. Мне просто до боли хотелось услышать хоть какое-то признание. Хоть молчаливое подтверждение: «Дарья, я вижу, что ты сделала для меня».
Нотариус пришёл. Я ушла на кухню, чтобы не мешать. Сердце билось так сильно, что казалось, его слышно за стеной. Я думала: может, если квартира станет моей официально, я наконец смогу немного выдохнуть. Продам её, устрою маму в хороший пансионат с медицинским уходом, а сама впервые за много лет лягу и посплю. Просто посплю сутки подряд, не вскакивая на каждый её стон.
Через неделю мама умерла. Тихо, во сне. Так и не дождавшись звонка от своего «золотого сына».
Похороны я организовывала одна. Три дня подряд набирала Дениса, но телефон был вне зоны доступа. Потом написала сообщение: «Мамы больше нет. Похороны в четверг». Ответа не пришло. На кладбище я стояла под ливнем одна, а соседки перешёптывались за спиной: «И где же старший? Где любимчик?» Мне хотелось не плакать — выть.
А спустя два дня после похорон, когда я, почерневшая от горя и недосыпа, разбирала мамины вещи, раздался звонок в дверь. На пороге стоял Денис. Выглядел он отлично: дорогое пальто, свежий загар, в руках папка с бумагами. Ни цветов. Ни слёз. Ни одного слова соболезнования.
— Привет, сестрёнка, — бросил он и прошёл в коридор, даже обувь не сняв. — Ну что, покажешь хоромы? Надо понять, за сколько это можно выставить. Хотя почему «можно»… Ты ведь уже в курсе, да?
Я всё ещё держала мамину шаль и смотрела на него, не понимая.
— В курсе чего, Денис? Ты даже на похороны не приехал. Где ты был?
— В Одессе отдыхал, Дарья. Телефон отключил, чтобы никто не дёргал. Да какая теперь разница? Маму уже не вернёшь. Давай по делу.
Он достал из папки лист. Копию завещания. Я читала строки, и всё вокруг медленно, бесшумно проваливалось куда-то вниз.
«Всё моё недвижимое имущество, а именно квартиру… завещаю сыну моему, Денису…»
Моего имени там не было. Вообще. Десять лет моей жизни, мои слёзы, сорванные суставы, седина в тридцать пять — всё это мама оценила в ноль.
После его ухода я ещё долго не могла сдвинуться с места. Потом добралась до кухни и опустилась на скрипучий табурет. На подоконнике стоял целый ряд пустых баночек из-под детского питания: последние месяцы мама уже не могла жевать, и я перетирала ей всё в пюре. Я опустила взгляд на собственные руки.