Кожа на них стала шершавой, потрескавшейся от бесконечной ручной стирки. Старая машинка перегорела ещё два года назад, а купить новую было не на что: все деньги уходили на платные обследования, лекарства и специальное питание. Пальцы у меня дрожали так мелко, будто я замёрзла.
Те, кто никогда не поднимал лежачего больного, почему-то уверены: уход — это просто принести воды и поправить подушку. Они не понимают, что стакан воды — самая лёгкая часть.
Я вспомнила свои обычные дни. Подъём в половине шестого. Первое движение — прислушаться: дышит ли? Дышит. Значит, ещё один день. Потом начинался привычный круг, от которого меня годами выворачивало, но я научилась глотать тошноту обратно. Подгузник, обтирания, пролежни, камфорный спирт, простыни, судно. Мама то плакала, то злилась, то в забытьи отталкивала мои руки и кричала, что я подсыпаю ей яд. Иногда называла меня именем своей умершей сестры.
А спина… Господи, моя спина. В тридцать пять я двигалась, как глубокая старуха. Одной переворачивать женщину весом в семьдесят килограммов — это медленно ломать себе позвоночник. По вечерам я намазывала поясницу дешёвым диклофенаком и ложилась прямо на пол, чтобы хоть на пару минут распрямиться.
И этот запах. Тяжёлый, липкий запах болезни, лекарств, старого тела, который въедается в кожу, в волосы, в ткань штор. Я дважды в день мыла полы хлоркой, открывала окна даже зимой, но казалось, будто сама квартира пропиталась им насквозь. Подруги перестали приходить уже через полгода. Сначала жалели, приносили яблоки, спрашивали, чем помочь. Потом их стало «мутить».
— Дарья, ну купи хотя бы освежитель, — морщилась Наталья, когда-то самая близкая моя подруга.
Я ничего не отвечала. Потому что один баллончик стоил почти как две упаковки бинтов. И выбор тут был без выбора.
Пока я вытаскивала из-под мамы судно, Денис оставался «на связи». Раз в месяц он набирал номер.
— Мамуль, привет! Ну как ты там? Дарья нормально за тобой смотрит? — его бодрый голос из телефона каждый раз звучал как насмешка.
Мама сразу оживала. Та самая мама, которая пять минут назад проклинала меня из-за слишком горячей каши, вдруг становилась ласковой и мягкой.
— Денис, сыночек мой, радость моя! Всё хорошо. Дарья умница. Ты себя береги, не засиживайся там в офисе. Ешь нормально?
Я стояла рядом с мокрой тряпкой в руках и слушала. Внутри всё каменело. После разговора Денис присылал сообщение: «Дарья, закажи маме витамины, я скину 800 грн на карту». Витамины обходились в 1800. Недостающую сумму я добавляла из своих «отложенных», которых у меня, по правде, не было уже восемь лет.
Он присылал фото из ресторанов, из киевского офиса, со склонов Буковеля. А я смотрела на эти картинки через треснувший экран старого телефона, сидя на холодной плитке в ванной и застирывая простыни от пятен.
И теперь он приехал. Собственник.
Я поднялась и пошла в мамину комнату. Нужно было собирать вещи. Старая стенка, купленная ещё в девяностые, жалобно скрипнула дверцами. На полках лежали ровные стопки белья — я гладила его ночами, чтобы ткань не царапала мамину кожу.
Я стала вынимать одежду и вдруг нащупала в дальнем углу, за антресолью, старую обувную коробку. Внутри оказались письма. Не мои. Денисовы.
Писал он нечасто, зато точно знал, куда давить. Одно письмо, датированное прошлым годом, заставило меня похолодеть.
«Мамуль, у меня большие проблемы, бизнес сыпется. Если ты не поможешь, я реально могу остаться ни с чем. Ты же знаешь, Дарья простая, она выкрутится, заработает. А у меня всё серьёзно, ставки другие. Подпиши бумагу, которую принесёт нотариус. Это формальность для банка, чтобы я смог оформить кредит под залог…»
Значит, он не просто получил квартиру. Он заранее, шаг за шагом, пользуясь тем, что мама уже плохо соображала, внушал ей: я «простая» и как-нибудь выживу, а он будто бы стоит над пропастью. Он сыграл на её материнской жалости и вычеркнул меня из этой семьи аккуратно, без шума.
Следующая неделя прошла будто сквозь мутное стекло. Денис звонил каждый день, но ни разу не спросил, как я.
— В субботу придут покупатели, — говорил он деловым тоном. — Постарайся, чтобы в квартире не пахло псиной или чем тут у вас обычно несёт. И мамины лекарства убери. Этот хлам только цену сбивает.
— Денис, это не хлам, — выдавила я. — Это была жизнь нашей матери.
— Жизнь закончилась, Дарья. Пора начинать свою. Только в другом месте.
Я собирала сумки и не понимала, куда мне идти. Своего жилья у меня не было. Комнату в коммуналке я продала ещё в первый год маминой болезни, чтобы оплатить операцию. Та операция подарила ей ещё пять лет. Пять лет, за которые она успела оставить меня ни с чем.
В ванной я долго смотрела на себя в зеркало. Оттуда на меня глядела женщина с погасшими глазами, резкими складками у рта и тусклыми, давно не стриженными волосами. В тридцать пять я выглядела на пятьдесят. В кармане у меня оставалось ровно 4800 грн — остаток маминой последней пенсии, который я ещё не успела отложить на памятник.
Когда я взяла последнюю коробку и понесла её к выходу, в прихожей уже послышались чужие голоса.