Звонок раздался около трёх часов ночи. Артём звонил из больницы: голос срывался, он то всхлипывал, то вдруг начинал смеяться, будто сам не понимал, что с ним происходит. Я поздравила его, сказала несколько тёплых слов, отключилась и ещё долго сидела на краю кровати в полной темноте. Внутри было непонятно что. Не счастье. Не грусть. Скорее какая-то тяжёлая пустота.
В роддом я приехала спустя два дня. Привезла большой букет и пакет с детскими вещами. Полина лежала совсем бледная, с тёмными кругами под глазами, а на руках у неё был маленький свёрток. Когда она увидела меня, попыталась улыбнуться, но вышло у неё неловко и устало.
— Хотите взять его, Марина Юрьевна?
— Конечно, хочу.
Я осторожно приняла ребёнка. Внук был почти невесомый, словно комочек ваты. Он смотрел на меня мутноватыми серо-голубыми глазами, и в груди у меня что-то болезненно шевельнулось. На одно мгновение я поймала себя на желании прижать его к себе так, как когда-то прижимала маленького Артёма. Крепко, всем телом, защищая от всего мира.
Но я тут же одёрнула себя.
Нет. Это не мой младенец. Это их решение и их ответственность.
Я вернула малыша Полине и произнесла ровным голосом:
— Хороший мальчик. Пусть растёт здоровым.
Полина посмотрела на меня так, будто ждала чего-то другого. В её взгляде мелькнуло разочарование, и я это заметила.
—
Первые месяцы они вроде бы держались. От Артёма до меня долетали только короткие фразы: «Нормально, мам», «Устаём, но справляемся», «Не переживай». Я переводила им деньги — то шесть тысяч гривен, то восемь, чтобы уж совсем не выглядеть человеком, который отвернулся. Но к себе Матвея не приглашала. Да и сама к ним выбиралась редко.
Тем более в моей собственной жизни как раз началось то, о чём я мечтала много лет. Я нашла вторую работу — стала консультировать по вопросам недвижимости, причём с приличным процентом. Купила абонемент в спа-салон. Записалась на испанский язык. А ещё у меня появился мужчина — Роман, владелец небольшой ремонтной фирмы. Он был вдовцом, на шесть лет старше меня, спокойный, воспитанный, умный. Мы ходили в театр, ужинали в уютных местах, иногда на выходные уезжали в Ужгород. И впервые за долгие годы мне казалось, что моя настоящая жизнь наконец-то началась.
В сентябре, когда Матвею исполнилось полгода, Артём позвонил мне.
— Мам, я могу заехать? Надо поговорить.
— Приезжай, конечно.
Он появился вечером. Осунувшийся, небритый, глаза красные от недосыпа. Таким измученным я давно его не видела. Он сел за кухонный стол и обеими руками сжал голову.
— Мам, мы больше не тянем.
— Я понимаю, что вам непросто.
— Нет, ты не понимаешь. Матвей почти не спит. Вообще. Мы с Полиной меняемся, но всё равно валимся с ног. У нас студия тридцать метров, он кричит, соседи долбят в стену. Мы постоянно ссоримся. Я на работе засыпаю прямо за компьютером. Полина вся на нервах, плачет каждый день. Уже собиралась уйти к своей матери, а та ей сказала: «Сама выбрала — теперь терпи».
Я ничего не ответила.
— Мам, я же не прошу забрать его навсегда, — продолжил он уже тише. — Просто иногда. На пару часов. Чтобы Полина могла поспать. Ну хотя бы в выходной.
— Артём.
— Что?
— Я ведь предупреждала тебя с самого начала. Помощи в таком виде не будет.
Он поднял на меня глаза. В них не было ни злости, ни прямой обиды. Скорее растерянность. Так смотрит ребёнок, который просит о простом и не может понять, почему ему говорят «нет».
— Но ты же его бабушка, — почти шёпотом сказал он.
— Да, бабушка. Но не бесплатная няня.
— Мам…
— Нет, выслушай. Я не говорю, что мне всё равно. Если случится беда, если он заболеет, если срочно понадобятся деньги — я помогу. Но сидеть с ним каждый день, подстраивать свою жизнь под ваши графики и бессонные ночи я не собираюсь. Я двадцать лет жила тобой. Теперь хочу пожить для себя.
Артём долго смотрел на меня, потом медленно поднялся.
— Понятно, — произнёс он глухо. — Свою смену ты уже отработала.
— Не перекручивай мои слова.
— Я ничего не перекручиваю. Ты сама так сказала. Ладно, мам. Прости, что потревожил.
Он ушёл. В прихожей хлопнула дверь, и я осталась одна на кухне. И впервые за много месяцев мне стало по-настоящему тревожно и неприятно от самой себя.
—
Через неделю позвонила Надежда Павловна, мать Полины. Я даже удивилась: за всё это время мы разговаривали всего несколько раз.
— Марина, — сказала она сухим тоном, без приветствий. — Нам нужно встретиться. Лично.
Мы договорились увидеться в кафе возле метро. Надежда Павловна пришла в строгом сером костюме, с идеальной укладкой и таким выражением лица, будто явилась не на разговор, а на допрос. Заказала себе только чай и сразу перешла к делу.
— Скажу прямо, — начала она. — Мне очень не нравится то, что сейчас происходит. Дети еле держатся, а вы спокойно стоите в стороне.
— А вы где стоите? — спросила я.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Вы ведь тоже бабушка. Родная.
Надежда Павловна сжала губы в тонкую линию.
— У меня давление, ноги больные. Я работаю. И, если честно, не считаю, что это моя обязанность. Они сами приняли решение.
— Вот и я думаю точно так же.
— Но вы — мать мальчика.
