— А вы — мать девочки.
Мы уставились друг на друга, будто две соперницы, которые уже вышли на середину ринга, но ещё не сделали первого движения. Несколько секунд в комнате стояла такая тишина, что слышно было, как за стеной гудит холодильник. Потом Надежда Павловна словно осела. Плечи у неё опустились, взгляд ушёл вниз.
— Знаете, — произнесла она уже совсем другим голосом, глухим и усталым, — я ведь Полину тоже рано родила. В двадцать лет. И тоже одна тянула. Без чьей-то руки рядом, без поддержки, без возможности просто выдохнуть. Тогда я сама себе обещала: мою дочь я никогда не брошу. Никогда не заставлю её пройти через это в одиночку. А когда она пришла и сказала, что ждёт ребёнка… я сорвалась. Наговорила такого, за что до сих пор стыдно. Назвала её безмозглой, сказала, что она сама себе жизнь перечеркнула. Мы потом почти месяц не разговаривали. А теперь, когда они решились попросить помощи, я… не смогла. Сама не понимаю почему. Наверное, упрямство. Гордость. Обиды какие-то.
— Мне это знакомо, — тихо ответила я.
Она подняла на меня глаза.
— Правда?
— Правда. У меня внутри всё почти так же.
Мы обе замолчали. Уже не было ни злости, ни желания доказать свою правоту. Только усталость и какое-то неловкое понимание.
Через минуту Надежда Павловна полезла в сумку, достала телефон и, немного поколебавшись, повернула экран ко мне.
На фотографии был маленький Матвей. В смешной вязаной шапочке с ушками. Он смотрел прямо в камеру — серьёзно, насупленно, будто крошечный начальник, которого оторвали от важных дел.
Я сама не заметила, как улыбнулась.
— Хорошенький какой.
— Правда? — в её голосе вдруг мелькнула робкая радость.
— Очень. И на Артёма похож. Нос точно его.
Надежда Павловна впервые за весь наш разговор улыбнулась по-настоящему.
— Зато глаза Полинины, — сказала она, увеличивая снимок пальцами. — Вот посмотрите внимательнее.
Мы ещё долго листали фотографии. Матвей спал, хмурился, тянул в рот кулачок, лежал на животе, морщил лоб. И в какой-то момент я вдруг почувствовала, как к горлу подступает тяжёлый, горячий ком.
—
Спустя месяц заболела уже я.
Ничего особенного, обычная простуда, но температура подскочила до тридцати девяти, а слабость была такая, что подняться с кровати казалось почти подвигом. Я лежала одна в квартире, пила остывающий чай с лимоном и бездумно смотрела в потолок. Роман уехал в командировку, подруги были заняты своими делами. И впервые за много лет я остро ощутила, какой пустой может быть квартира, когда в ней некому даже спросить, как ты себя чувствуешь.
Раздался звонок в дверь.
Я кое-как добралась до прихожей, держась за стену. На пороге стоял Артём. В руках у него был огромный пакет с продуктами.
— Мам, ты заболела, что ли?
— Да так… немного.
— Почему ты мне не позвонила?
— Ты занят. У тебя своих забот хватает.
— Мам, — он нахмурился, прошёл внутрь, поставил пакет на пол и приложил ладонь к моему лбу. — Да ты горишь вся. Ложись немедленно.
Он почти приказал мне вернуться в постель, укрыл одеялом, поставил чайник, сварил куриный бульон, нашёл в аптечке жаропонижающее и проследил, чтобы я выпила таблетку. Я лежала и смотрела на него, будто видела впервые.
Передо мной был уже не тот мальчик, которого я когда-то водила за руку. Не ребёнок, которого надо было кормить, одевать, защищать от всего мира. Это был взрослый мужчина. Собранный, спокойный, уверенный. Надёжный.
— Тём… а Полина с Матвеем?
— Дома. Я попросил меня отпустить. Сказал, что мама заболела.
— Ты ей сказал?
— Конечно. Она ответила: «Езжай. Твоя мама тоже имеет право на помощь».
Я закрыла глаза, но слеза всё равно выкатилась и потекла по виску.
— Мам, ты чего? — испугался Артём.
— Ничего. Просто… спасибо, что приехал.
— За что тут спасибо?
— За то, что не отвернулся. Хотя я тогда от вас отвернулась.
Он сел на край кровати и накрыл мои пальцы своей ладонью.
— Мам, я на тебя не злюсь. Уже нет. Сначала злился, да. Очень. Мне казалось, ты нас бросила. А потом я понял: у тебя тоже есть право на свою жизнь. Просто мне тогда было страшно и тяжело. Я ждал, что ты скажешь: «Я рядом». А ты сказала: «Разбирайтесь сами». Это было честно, наверное. Но больно.
Я крепче сжала его руку.
— Я не хотела причинить тебе боль.
— Я знаю.
— Я испугалась, Артём. Испугалась, что если снова впрягусь, то опять исчезну сама для себя. Как тогда, когда мне был двадцать один. Я жила тобой, домом, кашами, пелёнками, бессонными ночами. И будто меня самой не осталось. Я не хочу снова превратиться в тень.
— Ты и не должна, — спокойно сказал он. — Никто не просит тебя становиться второй мамой или круглосуточной няней. Просто будь поблизости. Иногда. Раз в неделю заглянуть, выпить с нами чаю, посидеть с Матвеем часок, дать Полине поспать. Это ведь не вся жизнь, мам. Это просто семья.
Я долго молчала, прислушиваясь к собственному дыханию. А потом едва слышно сказала:
— Хорошо. Давай попробуем.
—
В следующую субботу я приехала к ним в их маленькую студию.
Дверь открыла Полина. Бледная, тонкая, с тёмными кругами под глазами, в растянутой домашней футболке. Она выглядела так, будто держалась только на силе воли. Увидев меня, она сначала растерялась, а потом вдруг шагнула вперёд и обняла. Неловко, крепко, почти отчаянно.
— Спасибо, что пришли, — прошептала она.
— Не за что. Иди ложись. Я побуду с ним.
Матвей сидел на коврике посреди комнаты и сосредоточенно мусолил деревянное колечко. Когда он заметил меня, то замер. Потом чуть склонил голову набок и сделал такое забавное лицо, какое бывает у малышей, когда они ещё не решили, стоит ли расплакаться или лучше засмеяться.
Я опустилась рядом на пол.
— Здравствуй, Матвей Артёмович, — сказала я торжественно. — Я твоя бабушка.
Он внимательно посмотрел на меня. Очень серьёзно, почти оценивающе. А потом вдруг протянул мне своё колечко.
— Это мне? — спросила я. — Благодарю.
И он засмеялся. Звонко, громко, по-детски чисто. У меня перехватило дыхание. В этом смехе вдруг отозвалось прошлое: Артём в таком же возрасте, те же глаза, та же радость, та же беззащитная доверчивость.
Мы провели на полу почти два часа. Я показывала ему погремушки, напевала тихонько какие-то забытые песенки и строила маленькие башни.
