— Юлия, не цепляйся к словам, — раздражённо бросил Максим в трубку. — Мы всего лишь прикинули, как выгоднее выставить квартиру. Ты ведь не собираешься прожить здесь всю жизнь?
Я стояла посреди бабушкиной кухни и смотрела на тетрадный листок в клетку, забытый на подоконнике. На нём чужой рукой были начерчены две комнаты, рядом аккуратно проставлены размеры, а стену между коридором и гостиной кто-то обвёл красной пастой. Внизу красовалась короткая пометка: «Смотреть после освобождения». Бумагу я узнала сразу: Максим вырвал её из моего блокнота, который всегда лежал дома возле телефона. Только вот измерять бабушкину квартиру я никого не просила. И освобождать её тем более не собиралась.
Бабушки, Валентины Сергеевны, не стало в последние дни февраля. Больше сорока лет она прожила в своей двухкомнатной квартире неподалёку от киевского метро «Лыбедская». Для меня это место было не просто жильём. Там прошло моё детство: мама работала сменами, а бабушка забирала меня после школы, проверяла тетради и обязательно оставляла в духовке что-нибудь горячее. В последние годы уже я ездила к ней почти каждую субботу: привозила продукты, стирала постель, разбирала платежки и квитанции. А когда ей стало тяжело выходить на улицу, наведывалась ещё и среди недели.
Мне было сорок шесть, Максиму — сорок девять. Мы прожили вместе девятнадцать лет, детей у нас так и не появилось. Обосновались мы в Полтаве, в квартире, которую Максим купил ещё до свадьбы. Я трудилась в школьной столовой, он чинил бытовую технику. Жили без роскоши, но и бедными себя не считали: на еду, коммуналку и необходимые вещи хватало. За годы брака мы вместе накопили на новые окна, сделали ванную, поменяли мебель. Всё покупалось из общего кошелька. Максим любил при гостях повторять: «У нас с Юлией всё общее». Тогда я не придавала значения тому, что документы на нашу полтавскую квартиру оформлены только на него.
После смерти бабушки именно Максим первым предложил съездить в Киев и разобрать её вещи. Я не стала спорить, лишь попросила ничего не выносить без меня. Для меня каждая чашка, каждая салфетка, каждая старая коробка хранила память. Для него же, как выяснилось позже, эти комнаты уже давно были не бабушкиным домом, а набором квадратных метров. Запасные ключи я оставила мужу: он иногда заезжал проверить краны и батареи, пока я была на работе.
Почти полгода ушло на оформление наследства. Я вовремя подала заявление нотариусу, дождалась окончания положенного срока и получила свидетельство о праве на наследство. После регистрации квартира официально перешла на моё имя. Бабушка завещала её мне, и в бумагах не было ни двусмысленностей, ни других наследников, ни каких-либо претензий со стороны. В тот вечер я собиралась спокойно рассказать Максиму обо всём за ужином. Но вместо разговора нашла на подоконнике тот самый чертёж.
Я позвонила ему прямо с бабушкиной кухни. Ответил он не сразу; в трубке гремело что-то металлическое, будто рядом работал станок. Когда я спросила про размеры комнат, Максим сперва сказал, что просто заезжал проверить трубы. Потом всё-таки признался: приходил не один, а с братом Русланом, потому что тот «понимает в ремонтах». Тогда я указала на странную приписку про освобождение квартиры — и услышала его раздражённый ответ.
Вечером я накрыла на стол самый обычный ужин. Свидетельство о наследстве и выписка из реестра лежали у меня в сумке: я всё ещё не решила, в какой момент их достать. Максим вернулся домой с пирожными, хотя давно уже не покупал ничего «просто так». Снял куртку, поставил коробку на стол и сообщил, что Руслан нашёл знакомого оценщика. По его словам, уже на следующей неделе этого человека можно было пригласить посмотреть комнаты.
Я спокойно спросила, кто вообще решил продавать квартиру.
Максим тяжело вздохнул, словно ему приходилось объяснять очевидную вещь несмышлёному ребёнку:
— В Киеве тебе одной эта квартира зачем? Продадим её, возьмём что-нибудь получше под Полтавой. И Руслану заодно поможем.