— Да, — тихо сказала я. — Я соврала.
И дальше уже не стала ничего прятать. Рассказала ему и про лист с расчётами, который нашла на подоконнике, и про планы Руслана, и про то, как испугалась, что в собственном браке окажусь не женой, а удобной дорогой к киевским деньгам.
Максим сперва вспыхнул. Говорил резко, почти кричал. Называл мою проверку оскорбительной, повторял, что нормального человека нельзя так подозревать. Я сидела напротив и молчала. Перебивать было бессмысленно: в одном он был прав — ложь оставалась ложью, как её ни объясняй.
Но постепенно его голос стал тише. Он снова придвинул к себе документы, пролистал их, словно надеялся найти там что-то новое, и уже другим тоном спросил, за какой срок реально продать такую квартиру и сколько сейчас предлагают за похожее жильё. Потом заговорил почти ласково: мол, ссору надо оставить в прошлом, у нас впервые появился шанс всё начать заново. Он обещал сам заняться переездом, подобрать хорошую квартиру ближе к Киеву, даже присмотреть для меня место в новой школе. А под конец, будто между прочим, добавил, что Руслану всё равно придётся дать примерно 1 200 000 грн, иначе брат окажется в тяжёлом положении.
— Максим, — спросила я, глядя ему прямо в лицо, — если бы квартира правда отошла государству, ты тоже предложил бы мне всё начать сначала?
Он не нашёлся сразу. Потянулся к пирожному, отломил маленький кусочек, покрутил его в пальцах и положил обратно на блюдце. Потом произнёс, что нельзя строить жизнь на догадках.
Я достала из сумки тот самый лист с его расходами и разложила перед ним на столе. Максим застыл, узнав свой почерк.
— Это ты писал тогда, когда был уверен, что денег не будет, — напомнила я. — А сейчас уже рисуешь нам новую жизнь. И снова распорядился крупной суммой для Руслана, даже не спросив, собираюсь ли я вообще продавать квартиру.
Он попытался вернуть разговор к моей лжи. Я не спорила. Сказала, что он имеет полное право злиться. Но документы ничего не меняли: ни того, как он отзывался о моей бабушке, ни того, что отдал брату ключи, ни его угрозы выгнать меня из жилья, куда мы оба вкладывали силы и деньги. Мне не требовалось, чтобы он признал поражение или попросил прощения на коленях. Я хотела только одного — чтобы он перестал видеть во мне приложение к недвижимости.
— Продавать квартиру я не стану, — сказала я спокойно. — И в Полтаву не вернусь. Я остаюсь здесь. Подам на развод, а всё, что мы покупали вместе, обсудим отдельно. Без твоей мамы и без Руслана.
Дом, где с меня больше ничего не требовали
Первое время я ещё жила по старой привычке. В магазине рука сама тянулась взять продуктов на двоих. По утрам я просыпалась слишком рано, будто мне снова нужно было собирать Максимy обед. Работать пока приходилось ездить из Киева в Полтаву с пересадкой, и эти дороги выматывали сильнее, чем я ожидала. Потом рядом с домом нашлось свободное место в школьной столовой, и я договорилась о переводе.
Максим то обвинял меня в том, что я разрушила семью, то вдруг писал, что всё ещё можно вернуть. Я подала заявление на развод и отдельно предложила обсудить общие покупки — только их, без бабушкиной квартиры и без чужих советчиков.
К концу октября я наконец решилась разобрать бабушкин шкаф. Между аккуратно сложенными скатертями лежал пакет со старыми фотографиями. На одном снимке я, маленькая, стояла на табуретке возле кухонного стола, а бабушка придерживала меня за талию, пока я раскатывала тесто. Бумага пожелтела, краски поблёкли, но её руки я узнала сразу. Я вставила фотографию в рамку и поставила на полку рядом с книгами.
Однажды в выходной ко мне заглянула соседка Галина Петровна. Принесла фиалку в небольшом горшке и осталась на чай. Когда она ушла, я полила цветок, потом взяла один новый ключ и повесила его на крючок в прихожей. Второй лежал у меня в сумке.
В квартире пахло свежезаваренным чаем и чистым бельём. На столе больше не было ни чужих подсчётов, ни планов продажи, ни списков, где моя жизнь делилась между другими людьми. Только фотография в рамке и раскрытая книга, которую я собиралась дочитать вечером.