Повисла тяжёлая пауза. Ярослав смотрел на жену так, словно она вдруг заговорила на чужом, непонятном ему языке. А Оксана стояла напротив, сжав пальцы в кулаки, и ощущала, как внутри поднимается обжигающая волна — та самая, которую она слишком долго гасила в себе.
Ярослав не произносил ни слова, и это безмолвие лишь подливало масла в огонь. Всё, что она проглатывала месяцами, годами, теперь рвалось наружу, словно поток, прорвавший плотину.
— Ты помнишь, как твоя мама заявилась к нам уже в первый месяц после свадьбы? — начала Оксана негромко, почти ровно, хотя голос заметно подрагивал. — Без предупреждения. Со своими ключами, которые ты дал ей «на всякий случай». Я тогда была дома в халате, растрёпанная, без макияжа. Она оглядела стол и говорит:
— Это что у вас на завтрак? Омлет? Ярослав, ты же предпочитаешь яичницу с помидорами.
И ты просто кивнул. Молча. Как послушный мальчик.
— Оксана, ну это ведь пустяк…
— Пустяк? — Она коротко, зло усмехнулась. — Конечно, пустяк. Как и то, что она перекладывает у меня на кухне кастрюли, потому что «так удобнее». Или учит меня мыть пол — по диагонали, а не вдоль. Когда мы приезжаем к ней на выходные, она нарочито готовит твои любимые блюда и между делом намекает, что я, видимо, плохо тебя кормлю, раз ты так радуешься её котлетам.
Ярослав отвёл глаза. Оксана заметила, как он тяжело сглотнул и сжал челюсти. Но возражать не стал. Потому что всё сказанное было правдой — и оба это понимали.
— А мой прошлый день рождения? Помнишь? — продолжила она, и в голосе зазвенела уже не злость, а боль. — Мы собирались провести вечер в ресторане, вдвоём. Я так ждала этого. Купила новое платье, сходила в салон. И за два часа до выхода — звонок. Твоя мама плачет, говорит, что ей плохо, давление, страшно, просит срочно приехать. Мы примчались. Она лежит на диване, бледная, с тонометром в руке. А через полчаса, когда ты ушёл в аптеку, спокойно поднялась и заварила себе чай. Давление, говорит, пришло в норму. В итоге мы просидели у неё до ночи. Ресторан отменился. Платье так и осталось висеть в шкафу.
— Ей правда было нехорошо, — тихо произнёс Ярослав.
— Ей было страшно остаться одной в мой день рождения, — жёстко ответила Оксана. — Вот и всё. Она не может принять, что у тебя есть жена. Что я должна быть для тебя на первом месте. Хотя, похоже, я ошибалась.
— Это несправедливо.
— Несправедливо? — Оксана почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но не позволила им пролиться. — А справедливо то, что я поднимаюсь в семь утра, работаю до обеда. Потом готовлю, убираю, стираю. Снова работаю до вечера. В субботу твоя мать звонит и просит помочь разобрать шкаф, съездить на рынок, посидеть с ней, потому что «одной скучно». А где Леся? У Леси своя жизнь, она занята. А у меня, выходит, никакой?
Ярослав устало провёл ладонью по лицу.
— Оксана, я понимаю, что тебе тяжело. Но она уже немолодая, ей нужна поддержка.
— Ей шестьдесят пять, Ярослав! — голос Оксаны сорвался почти на крик. — Она моложе многих, кто сам ведёт хозяйство и ещё внуков нянчит. Просто у неё есть сын, который не умеет говорить «нет». И жена этого сына, которая стала бесплатной сиделкой, водителем и универсальной помощницей.
Он снова замолчал. И в этом молчании Оксана вдруг отчётливо увидела всё: он не станет с ней спорить, не встанет на её сторону. Переждёт вспышку, скажет что-нибудь примирительное — и жизнь потечёт по прежнему руслу.
Только теперь она уже знала: так больше не будет.