Она заявилась так, будто заглянула ненадолго, «просто попить чаю». В руках — коробка пирожных, на лице — вежливая улыбка, а глаза такие цепкие, будто она не в гости пришла, а на осмотр недвижимости.
Татьяна Викторовна сняла пальто, неторопливо прошла по прихожей и огляделась с видом человека, который уже прикидывает, где поставит свои тапочки.
— У вас здесь очень светло, — заметила она. — Особенно в той комнате, что подальше.
В дальней комнате была Алина. Она сидела за столом и раскрашивала какой-то школьный рисунок. На подоконнике сохли кисточки, на спинке стула висел её кардиган. Самая обычная детская комната. Обжитая, тёплая, настоящая. Не выставочный зал, где всё стоит по линейке.
Татьяна Викторовна заглянула внутрь, задержалась взглядом на окне и произнесла почти небрежно:
— Приятная комнатка. Впрочем, девочке и в гостиной можно прекрасно устроиться, если подойти с умом.
Я так резко опустила чашки на стол, что одна из них громко звякнула о блюдце.
— Алина никуда переселяться не будет.
Свекровь — хотя формально она мне никем не была — повернула голову в мою сторону. Ни смущения, ни попытки сделать вид, что она сказала что-то лишнее.
— Марина, вы сразу принимаете всё в штыки. Я ведь думаю о семье. Подросткам, между прочим, полезно привыкать к скромности.
Скромность. От одного этого слова у меня внутри словно затянулся тугой узел. Почему-то чаще всего «скромности» начинают учить именно тех, чьи границы собираются забрать до последней крошки.
Алина слышала каждое слово. Она вышла из своей комнаты и остановилась у стены в коридоре. Лицо у неё было ровное, даже слишком спокойное. Только пальцы нервно мяли край рукава — тот самый детский жест, по которому я всегда понимала, что ей страшно или больно.
Андрей заметил её и сказал:
— Мы сейчас обсуждаем взрослые дела. Иди пока к себе.
К себе. В комнату, которую минуту назад уже распределяли так, будто её самой не существовало.
Я посмотрела на Андрея — и будто в один миг увидела всё целиком. Как он, наверное, уже сообщил матери, что вопрос почти решён. Как они вдвоём прикидывали, куда встанет её шкаф. Как он успел решить, что моя квартира — это пространство, где мне остаётся только кивнуть и принять готовый план.
— Алина, останься, — сказала я.
Впервые за всё это время с Андрея слетела его привычная мягкость. Он не закричал, нет. Но голос стал жёстким, чужим.
— Не надо устраивать сцену при ребёнке.
— Сцену устроили вы, когда начали делить её комнату без неё и без меня.
— Без нас? — он коротко, неприятно усмехнулся. — Марина, давай без драм. Ты взрослая женщина. Мы с тобой строим семью. Моя мать — не посторонний человек. В семье нужно уметь договариваться.
— О чём именно? — спросила я тихо. — О том, чтобы отнять у моего ребёнка её место в собственном доме?
Андрей сделал шаг ко мне.
— Ты уступишь эту комнату моей маме. Хотя бы из уважения ко мне. Я для вас, между прочим, немало сделал.
И вот в этот момент внутри что-то щёлкнуло. Я смотрела на его красивое лицо, на те самые ямочки, из-за которых подруги когда-то вздыхали: «Марина, тебе же так повезло». Только теперь я больше не видела никакой красоты.
Передо мной стоял мужчина, который считал свои добрые поступки чем-то вроде предоплаты за право распоряжаться чужой жизнью. Поменял лампочку. Съездил с нами на концерт. Помог пару раз. Значит, теперь можно прийти и попросить у ребёнка комнату.
Нет.
Я подошла к входной двери и распахнула её настежь.
— Сейчас вы оба уходите.
Татьяна Викторовна даже рассмеялась, тонко и снисходительно.
— Марина, ну что за истерика?
— Вы сейчас выходите, — повторила я. — И вы, и ваш сын.
Андрей смотрел так, будто не мог поверить, что я действительно это говорю.
— Ты с ума сошла? Из-за какой-то комнаты?
— Нет. Из-за того, что ты решил: моя дочь в этом доме лишняя.
Он попытался снова стать прежним. Подошёл ближе, почти вплотную, и голос его опять сделался мягким, бархатным.
— Успокойся. Ты сейчас на эмоциях. Завтра сядем и нормально поговорим.
Я отступила на шаг.
— Мы уже поговорили нормально. Собирай свои вещи.
Вот тогда он разозлился по-настоящему. Не вспыхнул, не сорвался на крик — наоборот, стал ледяным.
— Да кому ты будешь нужна? Одна, с дочерью, которая из тебя верёвки вьёт? Ещё вспомнишь, кто был рядом, когда вам требовалась помощь.
Я вспомнила.
Но в тот вечер страх почему-то не сработал. За моей спиной стояла Алина и молчала. И я ясно понимала: если сейчас дрогну, она запомнит это навсегда. Не его слова. Мой выбор.
— Уходите, — сказала я. — И коробку с пирожными заберите.
Глупая фраза.