— Ты вообще слышишь, как ты с ней разговариваешь? — произнёс Максим негромко, без своей обычной дерзости, и от этого его слова прозвучали ещё тяжелее.
Я даже не сразу сообразила, что он обращается ко мне. В дверях стоял мой четырнадцатилетний сын. В одной руке он держал пакет с хлебом: видимо, по дороге заглянул в магазин, а потом вернулся домой за какой-то забытой вещью. Судя по рюкзаку за плечами, уроки он в тот день собирался пропустить.
— Почему ты не в школе? — спросила я.
Он будто не услышал. Смотрел не на меня, а на бабушку, сидевшую на диване.
— Максим, я с тобой разговариваю.
Вот тогда он и сказал эту фразу. Тихо, почти спокойно. Не как подросток, который хочет уколоть, а как взрослый человек, которому стало за кого-то стыдно.
— В смысле — как? — только и выдавила я.
Он перевёл взгляд на меня, потом снова посмотрел на бабушку.
— Максим, иди, — попросила мама. — Иди, милый.
Сын молча поставил хлеб на тумбочку в прихожей и вышел. Дверью он не хлопнул. И почему-то это оказалось хуже, чем если бы хлопнул.
Весь оставшийся день у меня в голове вертелось одно: это не его слова. Подростки так не формулируют. Они говорят: «достала», «отстань», «не лезь». А «ты слышишь, как разговариваешь» — фраза взрослая. Чужая. Вложенная.
────────────────────────
А началось, казалось бы, с пустяка.
За ужином я попросила передать соль. Максим даже не посмотрел в мою сторону. Он подтолкнул солонку к бабушке, а та, помедлив секунду, протянула её мне через весь стол. Молча, виновато, словно это она была передо мной в чём-то виновата.
— Максим, — сказала я. — Рука бы у тебя не отнялась.
— Не отнялась бы, — спокойно согласился он. — Просто ты и сама могла дотянуться.
— Максим, — тихо вмешалась мама.
— Ба, я ем.
Дмитрий в это время листал что-то в телефоне, поставив его возле хлебницы. Я посмотрела на мужа. Он почувствовал мой взгляд, поднял глаза и пожал плечами:
— Что? Это же просто соль, Ольга. Ну правда.
И снова уткнулся в экран.
Гречку с котлетой я доела автоматически. Вкуса еды я не почувствовала совсем.
Мне тридцать восемь. И меня только что осадили за моим же кухонным столом, в моей собственной квартире. А муж сделал вид, что ничего особенного не произошло.
────────────────────────
Мама, Татьяна Сергеевна, переехала к нам в конце апреля. Зимой она упала на крыльце своего дома в Яготине: поскользнулась, неудачно ударилась и сломала шейку бедра. После операции врач сказал без обиняков: оставлять её одну пока нельзя. Никаких лестниц, никаких тяжёлых сумок, никаких вёдер.
Моя сестра Ирина живёт в Полтаве, поэтому вопрос, кто заберёт маму к себе, даже толком не обсуждался. Конечно, я.
Мы разложили ей диван в зале. Комната у нас проходная, так что по вечерам телевизор приходилось выключать уже в девять. Зато комнату Максима я не тронула, хотя могла бы переселить его туда временно, а маме отдать отдельное пространство.
Тогда мне казалось, что я поступила правильно. Даже гордилась этим. Теперь уже не уверена.
────────────────────────
Первый месяц всё шло куда легче, чем я ожидала. Мама осторожно передвигалась по коридору с ходунками и вслух считала шаги. Максим выходил из своей комнаты, слушал и поправлял:
— Ба, до двери двенадцать шагов, а не одиннадцать.
Они оба смеялись. Я стояла рядом с полотенцем в руках и думала: значит, справимся. Значит, самое страшное позади.
────────────────────────
Но в августе что-то изменилось.
Сначала это были мелочи. Я просила:
— Максим, вынеси мусор.
Он отвечал:
— Потом.
— Потом — это когда?
— Мам, ты сейчас как будильник.
Потом стало грубее. «Отстань». «Это не твоё дело». «Я не обязан перед тобой отчитываться».
Я не срывалась. Вообще-то я не кричу — это я про себя знала точно. Я повторяла спокойно: первый раз, второй, третий. А на четвёртый Максим просто уходил к себе и закрывал дверь.
С бабушкой он вёл себя совсем иначе. Приносил ей чай, поправлял плед, включал её сериалы, хотя сам ворчал, что смотреть это невозможно. Однажды я вошла в зал и увидела: он сидит рядом с ней на краешке дивана и показывает что-то в телефоне.
Как только Максим заметил меня, он замолчал. Просто оборвал фразу и уставился в стену.
────────────────────────
Вывод у меня сложился быстро и неприятно. Мама, которая всю жизнь всех жалела, наверняка что-то говорила ему обо мне. Не из злости, конечно. Скорее из той самой своей вечной жалости: «бедный мальчик, строгая у него мать».
Ночью я сказала об этом Дмитрию. Шёпотом, в темноте.
— Он грубит только мне.
— Ему четырнадцать, — ответил муж.
— С моей мамой он просто золотой.
— Ну и хорошо. Ты хочешь, чтобы он и ей хамил?
— Я хочу понять, почему он так разговаривает именно со мной.
— Потому что ты мать. На тебе можно.
Дмитрий повернулся на бок. Через минуту его дыхание стало ровным, спокойным. А я лежала без сна, смотрела в потолок и думала, что «на тебе можно» — странное утешение. Если это вообще утешение.
────────────────────────
В среду я не выдержала. Максим ушёл в школу, Дмитрий — на работу, и я присела к маме на край дивана.
— Мам, что ты ему говоришь?
— Кому, Ольга?
— Максиму. Когда вы остаётесь вдвоём.
— Ничего особенного. Про уроки спрашиваю. — Она зачем-то поправила плед на коленях, хотя тот лежал ровно. — Про гитару.
Мама не смотрела мне в глаза. Я сразу зацепилась за это и решила: недоговаривает.
— Мам, я тебя прошу. Не вмешивайся. Он мой сын.
Я сказала это ровно, без крика и нажима. Мама кивнула.
— Я не вмешиваюсь.
— Вот и не надо.
— Хорошо.
— И вообще, мам, сколько можно эти вздохи? Я ведь не со зла спрашиваю.
Она не ответила. Только взяла со столика очки и принялась протирать их краем рубашки. Долго, тщательно, хотя стёкла и так были чистыми.
И именно в этот момент в дверях оказался Максим.
────────────────────────
Вечером никто не стал возвращаться к дневной сцене. Дмитрий включил футбол, но почти без звука. Максим поужинал у себя в комнате. Мама легла раньше обычного. Я долго стояла у раковины и мыла посуду, хотя тарелок было совсем немного.
Ночью я проснулась от жажды и пошла на кухню за водой.
В зале было темно, только с улицы падал бледный свет фонаря. Мама лежала лицом к стене. Одеяло мерно поднималось и опускалось. Или она просто делала вид, что спит.
У края дивана стояла её сумка-тележка. Та самая, с которой мама раньше ходила на рынок в Яготине. С апреля она всё время лежала под диваном, и за эти месяцы я ни разу не видела её снаружи. Теперь же сумка была выставлена на виду — вплотную к дивану.