Молния на ней была затянута до упора, а сама сумка стояла так близко к ножке дивана, будто её поставили наготове.
Я ещё немного постояла в полумраке. Потом всё-таки налила себе воды, выпила и ушла обратно в спальню, не притронувшись ни к чему.
Утром в зале сумки уже не оказалось. За завтраком я спросила почти равнодушно, будто речь шла о пустяке:
— Мам, ты под диваном что-то искала?
— Пыль, — ответила она. — Там уже всё заросло. Ты только не обижайся, Ольга, я понимаю, что ты устаёшь и до всего руки не доходят.
— Я не обижаюсь.
— Ну и хорошо. Просто пыль.
Позже я всё равно заглянула под диван. Там действительно было чисто. У стены аккуратно стояли только мамины домашние тапочки. Сумки нигде не было. Я решила, что мама просто засунула её куда-нибудь подальше, в глубину шкафа.
На той же неделе Максим перестал есть вместе с нами. В первый вечер бросил: «Не хочу». На следующий сказал: «Потом». А на третий молча взял свою тарелку и ушёл с ней в комнату.
Я рассказала об этом Дмитрию.
— Да пусть ест, где ему удобно, — сказал он, даже не оторвавшись от котлеты. — Не трагедия.
Я ничего не ответила. Но про себя отметила: это уже четвёртый день.
В среду мне позвонили с неизвестного номера.
— Ольга Викторовна? Это Вера Николаевна, из студии. Хотела уточнить: Максим заболел? Мы его с конца августа ни разу не видели.
— С конца августа? — повторила я.
— Да. Уже три недели.
Три недели. По вторникам и четвергам он исправно уходил из дома с гитарой в чехле. Я каждый раз видела этот чехол. Каждый раз.
Вечером я дождалась, когда он вернётся.
— Как занятие? — спросила я.
— Нормально.
— Что сейчас разучиваете?
— Да так… разное.
— Мне сегодня звонила Вера Николаевна.
Максим замер в прихожей, держа в руке один кроссовок.
— И что?
— Три недели, Максим.
— Значит, ей лучше знать.
— Где ты был?
— Гулял.
— С гитарой?
— С гитарой.
— Дай телефон, — сказала я.
Он долго смотрел на меня. Потом без единого слова ушёл в ванную и щёлкнул защёлкой. Телефон остался лежать на тумбочке в прихожей.
Пароль я знала. Он не менял его с шестого класса: дата рождения бабушки. Раньше меня это почему-то умиляло.
Я стояла в коридоре с его телефоном в руках и слушала, как за дверью ванной шумит вода. Сначала открыла историю браузера. Там были запросы: «автобус Киев Яготин расписание», «билет до Яготина цена». Последний запрос — во вторник. В тот самый день, когда Максим, как он уверял, ходил на гитару.
Потом я открыла переписку с Егором.
«Мать опять при ба наехала. Ба даже ничего не сказала».
«Если ба соберётся, я с ней».
«А что там делать, в Яготине?»
«Там хотя бы никто не орёт».
Никто не орёт.
Я перечитала эту фразу два раза, и внутри у меня поднялась горячая, липкая злость. Я не ору. Я разговариваю нормально. Спокойно. Я даже голос почти никогда не повышаю.
В ванной перестала течь вода. Я положила телефон обратно — ровно на то место и под тем же углом, как он лежал раньше.
За ночь всё в голове сложилось в одну картину. Сумка возле дивана. Расписание автобусов до Яготина. Фраза: «Если ба соберётся». Значит, они вдвоём что-то задумали. А мама, как всегда, тянет за собой всех, на жалости, на слабости, на этом своём молчаливом мученичестве.
Ирина в тринадцать лет сбежала от неё к тётке. Потом мама годами повторяла, что родная дочь её бросила. Теперь у неё появился внук.
Утром, когда Максим ушёл, я подсела к маме.
— Мам, я всё знаю.
Она подняла на меня глаза.
— Что именно?
— Про автобусы. Про Яготин. Про то, что он собирается ехать с тобой.
Мама медленно опустила вязание на колени.
— Ольга…
— Если ты решила уехать, тебя здесь никто силой не держит. Но Максима ты с собой не заберёшь. Даже не думай. Ему четырнадцать лет, он ребёнок. А ты забиваешь ему голову.
— Я никому ничего не забиваю.
— Тогда зачем ему расписание?
Мама открыла рот, потом закрыла. Взгляд у неё ушёл в сторону, к окну.
— Понятно, — произнесла она наконец. — Хорошо. Как скажешь.
— Мам, я не хочу скандала.
— Мы и не скандалим.
Так оно и было. Мы не ругались. Но с этого дня мама начала выходить во двор. Брала ходунки и медленно спускалась по ступенькам, хотя врач разрешал ей такие прогулки только с сопровождающим. Несколько раз я перехватывала её у лифта.
— Мам, тебе нельзя одной!
— Мне воздух нужен.
— Так скажи, я выйду с тобой.
— Не надо тебя отвлекать.
К вечеру она уже сидела на лавке у подъезда. Я видела её из кухонного окна: спина прямая, ходунки рядом, руки спокойно лежат на коленях. А на самом краю лавки, чуть поодаль, сидел Максим. Он вернулся из школы и даже не поднялся домой — сразу пошёл к ней.
Они не разговаривали. Просто сидели рядом.
Я сказала Дмитрию:
— Она его увезёт.
— Кто? Кого? Куда?
— Мама. Максима. В Яготин.
Дмитрий вздохнул так, как вздыхают, когда ломается кофеварка или снова барахлит роутер.
— Оль, у тебя в голове уже целый сериал. Они просто стали ближе. Не придумывай заговор там, где его нет.
В воскресенье позвонила Ирина. Я не выдержала и выложила ей всё сразу: и про гитару, и про телефон, и про сумку возле дивана.
Ирина долго молчала, слушала, не перебивая. Потом сказала каким-то странным, сдавленным голосом:
— Оль… Максим мне вчера поздно вечером писал. Спрашивал, не смогу ли я забрать маму к себе. Сказал, что у вас она живёт как на пороховой бочке. Слушай, ты маме ничего не говорила про тот наш разговор? Ну, летом?
— Какой ещё разговор?
— Ну когда ты…
— Ирин, не начинай, — резко оборвала я. — Давай не будем.
В трубке повисла пауза. Потом Ирина тихо сказала: «Ладно», быстро попрощалась, и я осталась сидеть с телефоном в руке.
Я правда не помнила, о каком разговоре она говорит. Или просто не хотела вспоминать.
В понедельник за ужином я объявила, что с этой недели правила в доме изменятся.