— Ну как, взбодрилась? Говорят, для сосудов полезно. А то в машине сидела белая как простыня и всё за дверную ручку цеплялась.
Голос Артёма тянулся из гостиной, чуть смазанный тем, что он жевал. Он произносил это так спокойно и буднично, будто интересовался, не забыла ли она купить хлеб, а не оставил собственную жену ночью на трассе под ливнем. По квартире разносился запах пепперони, расплавленного сыра и тёплого выходного вечера — и сейчас от этой домашней, уютной смеси Марину мутило.
— Ты выбросил меня из машины на трассе в проливной дождь и уехал только потому, что я попросила не нестись сто двадцать?! — сорвалась она, застыв в прихожей мокрая насквозь, в глине с ног до головы. — Я пять километров брела по грязи до первой остановки! Ты хотел, чтобы меня фура размазала по асфальту?!
Яркий коридорный свет бил в глаза без жалости. В зеркале напротив Марина увидела не женщину, а какое-то жалкое пугало: с волос потоками стекала мутная вода, ползла по лицу, шее, за воротник; дорогое бежевое пальто стало бесформенной мокрой тряпкой, заляпанной коричневыми брызгами от грузовиков, пролетавших мимо. Но хуже всего выглядел низ — её любимые замшевые сапоги были окончательно погублены жирной, чавкающей жижей с обочины.
Артём неторопливо появился в коридоре. В одной руке он держал кусок пиццы, в другой — пульт. На нём была сухая домашняя футболка, на ногах — мягкие тапки. Лицо оставалось совершенно неподвижным: ни испуга, ни вины, ни малейшего сожаления. Он скользнул по жене оценивающим взглядом и задержался не на её лице, а на грязных лужицах, уже растекавшихся по паркету.
— Во-первых, не сто двадцать, а сто десять. Не надо драматизировать, — ровно поправил он и откусил тесто. — Во-вторых, не ори на весь подъезд. Соседи решат, что я тебя избиваю. Хотя я тебя и пальцем не тронул. Я всего лишь дал тебе вариант. Не устраивает, как капитан ведёт корабль? Сходи на берег. Ты и сошла. По собственной воле.
— По собственной воле?! — Марина едва не задохнулась от возмущения, пытаясь непослушными, окоченевшими пальцами расстегнуть пуговицы пальто. — Ты ударил по тормозам так, что нас чуть не развернуло, распахнул дверь и вытолкал меня в спину! Это, по-твоему, добровольно?
— Я открыл дверь, чтобы выпустить пар. Твой, Марина. Ты же всю дорогу зудела: «Артём, помедленнее», «Артём, скользко», «Артём, мы сейчас разобьёмся». Ты устроила аварийную обстановку прямо в салоне. Водитель должен смотреть на дорогу, а не слушать истерики штурмана. Я предупреждал тебя? Предупреждал. Сказал: ещё слово — пойдёшь пешком. Ты решила, что я шучу. Теперь будешь знать.
Он развернулся и направился обратно к дивану, словно поставил точку в разговоре. Марина наконец справилась с пуговицами и сбросила с себя тяжёлое, напитавшееся водой пальто прямо на пол. С подола тут же отпечатались грязные разводы на светлой плитке.
— Я полтора часа шла, Артём… — голос у неё осип, сорвался почти на хрип. — Там даже обочины не было. Совсем. Только отбойник и грязь. Фуры проносились рядом, меня два раза воздушной волной чуть не швырнуло под колёса. У меня ни телефона, ни кошелька. Я упрашивала водителя маршрутного фургона подвезти меня бесплатно, объясняла, что муж оставил на дороге. Ты представляешь, как он на меня смотрел? Как на бродяжку. Или как на проститутку.
— Но ведь договорилась? Доехала? — отозвался он из комнаты. — Значит, с коммуникативными навыками у тебя всё нормально. А телефон и сумка, кстати, целы. Лежат на заднем сиденье. Я, в отличие от тебя, умею беречь вещи.
Марина шагнула к гостиной, оставляя за собой мокрую цепочку следов. Ей хотелось подойти вплотную, вырвать у него эту пиццу и размазать сыр с соусом по его довольной физиономии. Холод въелся в тело до самых костей, зубы начали мелко стучать, но ярость жгла изнутри сильнее любого огня.
— Ты вообще осознаёшь, что натворил? — спросила она, глядя ему в затылок. — Это не урок и не воспитание. Это издевательство. Нормальный мужчина так не поступает.
Артём нажал на кнопку пульта, остановив футбольный матч на экране. Потом медленно, нарочито спокойно повернул голову. Глаза у него были пустые и ледяные — почти такие же, как фары встречных машин на ночной дороге.
— Нормальный мужчина не позволяет бабе учить его держать руль, — отчётливо произнёс он. — Я пятнадцать лет за рулём. Ни одной аварии. А ты получила права год назад и уже решила, что можешь читать мне лекции? Ты подорвала мой авторитет. Из-за тебя я начал нервничать. А нервный водитель — это реальная опасность. Так что скажи спасибо, что я высадил тебя. Я, можно сказать, спас нам обоим жизнь. Продолжила бы ныть — мы бы точно слетели в кювет. А так ты подышала свежим воздухом, подумала над своим поведением и поняла, насколько приятно сидеть в тёплой машине. В следующий раз будешь молчать и получать удовольствие от поездки.
— Следующего раза не будет, — тихо выдохнула Марина, чувствуя, как ледяная вода из промокших джинсов стекает по ногам.
— Будет, Марина, ещё как будет, — усмехнулся Артём и снова вонзил зубы в пиццу. — Куда ты от меня денешься. Иди отмывайся, от тебя мокрой псиной несёт. Только пол за собой вытри, пока всё не присохло. Потом эту глину ничем не отдерёшь.
— Куда? — вдруг рявкнул он, в два шага переместившись от дивана к коридору.
Он загородил дверной проём, расставив ноги и уперев ладони в бока, будто вышибала у входа в дешёвый бар.
— Ты что, после дождя ослепла? Под ноги посмотри.
Марина остановилась. Её трясло так сильно, что стук зубов отдавался болью в висках. Она опустила взгляд. На светлом ламинате вокруг её ног расползалась тёмная, маслянистая лужа. Дорожная грязь, перемешанная с реагентами и бензиновой плёнкой, стекала с джинсов, срывалась каплями с волос, сочилась из размокших сапог.
— Я хочу в ванную, Артём… — прошептала она, обхватив себя руками за плечи. — Мне нужно согреться. Я не чувствую пальцев.